Книга Баллада о неудачниках, страница 163 – Юлия Стешенко

Пестрый стоял под деревом — я так и знал! — и делал пассы руками. Выглядело так, будто он пытался скрутить кукиш, но забыл, как складывать пальцы. Дело, видать, было сложное — Пестрый полностью ушел в себя. Глаза у него были, как у чучела оленя — пустые и безмозглые.

Только бы не обернулся. Только бы не обернулся.

Я пошел вдоль кустов, одним глазом кося на Пестрого, другим — под ноги. Долбаный лес. Того и гляди, на сучок или ветку наступишь. Ненавижу деревья. Пестрый что-то шептал, водил руками перед собой медленно, как лунатик.

Не оборачивайся. Не оборачивайся. Что хочешь делай, только не оборачивайся!

Я скользнул за дерево. Теперь я слышал медленный, натужный говор. Что бы этот Пестрый ни делал, делал он это с трудом. Я достал кинжал. Метнуть? Нет, к черту. Второго-то шанса не будет.

Не поворачивайся. Смотри куда смотришь, будь хорошим мальчиком.

С дерева капало, и этот тихий сплошной перестук глушил шаги. Я ступал медленно и осторожно, тщательно выбирая место — чтобы ни ветки, ни сучка. Еще… еще… еще немного… Мне уже были видны плечо, склоненная голова. Не оборачивайся… так… не смотри… Я поудобнее перехватил рукоять. Шаг, еще шаг…

Пестрый обернулся.

Рот у него открылся, глаза округлились, а рыжее и бесформенное, колышущееся между пальцами, застыло, чуть подрагивая, словно живой студень.

Черт!

Я рванулся вперед и вниз, над головой у меня пронеслось что-то горячее, в спину ударили посеченные ветки и кора. Врезавшись коленями в землю, я упал, кувыркнулся и влетел точно в ноги Пестрому. Мы покатились по траве. Пестрый вцепился в руку с кинжалом и брыкался, как девка на сеновале, а потом я оказался сверху, все правильно, с девками я всегда сверху. Шарахнув Пестрого лбом в переносицу, я освободился и тыкнул лезвием ему под челюсть. Пестрый изумленно расширил глаза, вскинул руки, на мгновение судорожно вцепившись мне в плечи, и осел на землю.

Все.

Все.

Я подождал, приглядываясь, потом медленно вытащил кинжал. Капли дождя падали на клинок и стекали густой розовой водой. Я вытер клинок о яркую котту. Красные пятна смешались с желтыми и зелеными, расползлись, пожирая цвета, превращая их в бурые кляксы.

Все.

Я убил колдуна.

Я убил колдуна. И что? И ничего.

Кровь у всех одинаковая.

В глазницах у Пестрого начала собираться вода. Я встал, провел руками по разгоряченному лицу.

Все.

— Вилл?

— Да?

— Готово. Давай.

— Ты цел?

— Да. Давай, говорю.

Наверное, надо было влезть на дерево и посмотреть. Лес озарился зеленой вспышкой, гахнуло, и земля у меня под ногами вздрогнула, толкнула в пятки. С деревьев посыпалась листва. Да, наверное, надо было влезть на дерево. Думаю, это было грандиозное зрелище. Но у меня все еще тряслись руки.

— Марк?

— Да?

— Готово. Ты ко мне или я к тебе?

— Сиди на месте, бурундук. Сейчас приду.

— Сам бурундук.

— Ну и ладно.

Идти обратно было тяжело. Откат нагнал меня и переехал, как груженная щебнем телега. Я чувствовал все: тяжесть разбухших сапог, липкий холод мокрой одежды. Мышцы стали мягкими, будто подтаявшее масло, и мерзко тряслись, отчего казалось, что коленки сейчас подогнутся и я плюхнусь носом в грязь. Упирающаяся мне в руку Вилл тянула вниз, как грузило — рыболовный крючок, но делать магическое ВЖУХ отказывалась, ссылаясь на отсутствие амулетов.