Книга Баллада о неудачниках, страница 168 – Юлия Стешенко

— А что за дети? Что вообще произошло?

— Очень своевременный вопрос.

— А когда мне спрашивать было? Сначала дрались, потом бегали.

Вилл хмыкнула, подобрала камешек и швырнула его в траву, как в воду. Раздался приглушенный стук.

— Странный у тебя подход. Обычно спрашивают до начала драки.

— Нормальный. Сначала дело, потом разговоры. Ну?

— Еда это была. Контрабандная.

— Людоеды?

Слыхал я о том, что в деревнях в голодную зиму бывает. Но чтобы так вот…

— Не совсем. Точнее, людоеды, конечно, но не те, что ты имеешь в виду. Просто другая форма жизни. Предупреждая твой вопрос — нет, не чудовища. Разумные существа, ничем не хуже людей.

— И жрут человечину? Мерзость.

— Ну ты же свинину ешь.

— Свинину. А не людей.

— Так и они соплеменников не едят. И даже на людей, хочу заметить, не охотятся. Хотя могли бы.

— А это что было? Добровольная жертва во славу Христову?

— Нет. Честно выкупленный товар. Условно честно, конечно — формально употребление в пищу разумных существ запрещено, и хартию подписали все расы без исключения. В мирах побогаче теплый груз не достанешь. А вот на задворках… В детях там недостатка нет — не то что в деньгах.

Я вспомнил нищую деревню во Франции. Мы остановились там переночевать. Я лег на сеновале, а когда стемнело, ко мне пришла старуха — грязная и тощая, как смерть. Она тащила за собой девчонку лет десяти — такую же чумазую и костлявую. Тыкала мне ее и что-то бормотала, бормотала… Я никак не мог сообразить, какого дьявола ей от меня нужно. Слышал только: пару монет, пару монет. Ну, я и дал. Подумал, что милостыню просит. А эта карга схватила деньги, толкнула ко мне девчонку и убежала. Вот тогда-то до меня и дошло. Я прогнал малявку, выпихнул ее за порог, не обращая внимания на жалобы и слезы. Потом подумал, что можно бы ребенку еды дать, пошел к мешку, а когда вернулся — девчонки уже не было. Так и стоял как дурак, с лепешкой и куском солонины в руках.

Тьфу, дрянь.

— Ты говоришь, этих сопляков по домам развезли.

— Естественно.

— А что мешает родителям снова их продать? Следующему торговцу? В другой караван?

— Ничего.

— Тогда зачем все это было? Какой смысл?

— Если ставить вопрос так — наверное, никакого, — Вилл потерла лицо, стянула с головы жемчужную сетку, и волосы рассыпались по плечам. — Марк, ну вот почему так, а? Почему все так паршиво? Как по обледенелому холму поднимаешься. Сколько ни идешь — и все равно на месте. А чуть остановился, так сразу вниз сполз.

Она ткнулась мне лбом в грудь и шмыгнула носом.

И правда, почему все так паршиво?

— Потому что жизнь — дерьмовая штука, — сказал я.

Соловей еще пел. Пичуга размером чуть больше воробья, и мозгов у нее с горошину. А поет лучше, чем все менестрели вместе взятые. Вот как так?

Вилл запрокинула голову, подняла руки. И на нас хлынул дождь из бабочек. Они вспыхивали в воздухе радужными огнями, взлетали и кружились, оставляя за собой шлейф мерцающих искр. Я чувствовал прикосновение призрачных крыльев, легкое, как касание паутины. Бабочки вились в воздухе, а потом это были цветы, они рассыпались лепестками и превращались в крошечных сияющих птиц. Воздух мерцал и искрился, мы тонули в водовороте света и красок, а чертов соловей все пел и пел.

Радужный огонь погас.

Ночь рухнула на меня, черная и слепая. Я оглушенно моргал и хотел что-то сказать, только вот не знал, что, а соловей все пел.