Книга Баллада о неудачниках, страница 91 – Юлия Стешенко

— Что — вот? Что ты сделал?! Что ты сотворил, Денфорд?!

— Меня подстрелили. И я загорелся. Я…

— Все. Заткнись. Лежи и молчи. Я сейчас. Не вздумай помереть, понял? Жди меня. Я все сделаю. — Вилл все еще улыбалась этой жуткой кривой улыбкой, губы у нее прыгали, и слова получались невнятными, словно пережеванными. — Буду у тебя через несколько часов. Я все сделаю. Ты мне веришь? Марк? Марк!

Я испортил Вилл праздник. Испортил к херам. Какого дьявола я всегда все порчу?

— Марк!

— Да. Я… Да.

Вилл исчезла. Совершенно один, я снова лежал в жаркой, пропахшей горелым мясом комнатушке.

Верю ли я? А хрен его знает. Хотя… выбора-то у меня нет. Так что да. Верю. Несколько часов. Отлично. Несколько часов — это немного. С этим я справлюсь.

Я закрыл глаза. И начал ждать.

Вилл пришла, когда уже рассвело. Я нихера не понял, сколько прошло времени — несколько часов или больше, или меньше. Как по мне, так прошло лет двести, а может, и все триста

Рано утром ко мне пришел лекарь, потом заглянул Тобиас, а за ним — чернулечка. Мне было насрать. Мне было больно. А потом распахнулась дверь и появилась Вилл, потная и запыхавшаяся, в той же странной одежде — я узнал тонкую яркую тонкую рубашку, пусть и прикрытую сейчас курткой. Почему-то это было чертовски приятно — видеть, что Вилл не переодевалась. Не потому, что одежда была неприличной, меньше всего меня сейчас интересовали чьи-то сиськи. Но если человек не переодевается, если приходит как был, — значит, он спешит. По-настоящему спешит.

— Леди, туда нельзя, леди! — сунулся было в комнату Тобиас. Леди рыкнула, шваркнула молнией в стену и рявкнула «В жабу превращу!». Тобиас исчез, как осенний лист, подхваченный порывом ветра.

— Ты не можешь никого превратить в жабу, — сказал я.

— Молодец. Еще раз, и погромче, чтобы все слышали. Давай-давай, сломай мне легенду.

Под глазом у Вилл красовался роскошный синяк, волосы с одной стороны оказались короче, чем с другой, а левая рука была перевязана. Вилл шумела, ругалась и командовала, как полководец на поле боя — и мне сразу стало легче. Не знаю почему, но легче. Я улыбнулся необгорелой стороной лица.

Швырнув на пол мой плащ, Вилл сбросила с плеча здоровенную сумку, перевернула ее и потрясла. На голубую ткань посыпалась какая-то пестрая ерунда, звенящая и шуршащая, покатились по полу ярко-оранжевые тугие апельсины.

— Сейчас. Так. Подожди. Сейчас, — Вилл перешагнула через кучу барахла и опустилась на колени. — Смотри на меня. Сейчас я уберу боль. Смотри мне в глаза.

Я послушно уставился на Вилл. Глаза у нее были огромные и ярко-карие, блестящие, как молодые каштаны. А у самого зрачка рассыпаны золотые искорки. Ну надо же. Я и не замечал. Вилл что-то бормотала на странном гортанном наречии, пока я таращился на эти яркие искры, а потом она моргнула — и я понял, что спина не болит. И рука. И лицо.

— Ого. Здорово.

— О да. Я рада, что ты оценил. Сядь. Садись, садись. Держись за меня. Боже, какой кретин тебя так запеленал? Все же присохло. Мне что, с мясом повязку отдирать?

— Я могу сам. Я…

— Денфорд. Я уже вижу, что ты можешь сам. Отлично вижу, правда. Охрененно справился. Меня не было неделю, всего одну гребаную неделю! Все, остановись. Не надо мне больше ничего показывать, ладно? И так впечатлений на десять лет вперед.