Книга Крепостная с секретом. Стиральный переворот, страница 106 – Александра Каплунова

Волосы, темные с едва приметной проседью, были убраны по моде — завитые локоны обрамляли лицо, прочие же собраны в узел на затылке, украшенный ниткой мелкого жемчуга. В ушах мерцали серьги, а пальцы украшали драгоценные перстни.

Платье на ней было из плотного шелка светло изумрудного оттенка, с высоким лифом и узкими рукавами; по лифу и вдоль застежки шла тонкая серебряная вышивка. На плечи небрежно, но с изысканной точностью наброшена кашемировая шаль с кистями.

Одним словом — Анна Павловна знала себе цену. И цену другим, похоже, тоже.

— А, так вот ты какая, — слова она произносила легко и тягуче, точно подчеркивая, что все время мира пред ее ногами лежит и торопиться ей незачем. — Наслышана, наслышана.

Я низко поклонилась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Помилуйте, барыня, я только делаю, что могу.

— А можешь ты, говорят, немало, — она окинула меня взглядом с головы до ног. — Александр Николаевич мне все уши прожужжал о твоих талантах. И Фридрих Карлович тоже.

Я еще ниже склонила голову.

— Это все милость Божья, барыня. После болезни чего только не бывает.

— Да, удивительное дело, — кивнула она. И вот поняла я по тону — не верит ни на грош. — В Петербурге только и разговоров, что о таких феноменах. Профессор из академии даже книгу пишет о подобных случаях.

Я все же снова на нее поглядела, хоть бы это и не было сильно по местному этикету. Стоило вовсе стоять согнувшись и в землю глядеть, пока барыня обратное не позволит.

Но я глянула. И та, заметив сию дерзость, дернула краешком губ. В улыбку. И в уголках глаз морщинки собрались, как если бы она и правда улыбалась.

— Главное, чтобы милость Божья не оказалась блажью, что затуманит твой разум неуместными новаторскими идеями.

— Что вы, Анна Павловна, ни в коем случае, — уверила я ее, поддерживая нарочито почтительный тон. — Все только с вашего, господского, дозволения.

— Моего? — она показательно улыбнулась. — Разве ж? Мне показалось, что всей задумкою руководит мой дорогой Александр Николаевич.

— Верно, барыня, — я снова поспешно кивнула, — не так выразилась.

— Ну что ж, — Анна Павловна чуть склонила голову, и в голосе ее зазвучала мягкая, но отчетливая настороженность, — пусть так. Только помни, деточка: в нашем доме все идет по заведенному порядку. Каждый знает свое место, каждый исполняет свой долг. Так и должно быть.

Она сделала паузу, дозволяя словам осесть в воздухе, а затем продолжила, глядя прямо на меня, но будто бы и сквозь меня. Точно вслух размышляла.

— Александр Николаевич… человек увлекающийся. Горячее сердце, пытливый ум. Порой ему кажется, будто он открывает новые земли, а на деле — лишь ходит по старым тропам, да не всегда замечает, куда ступает. Мы же, женщины, призваны хранить покой и равновесие. Не так ли?

Теперь она на меня поглядела прямо, словно снова вдруг заметив, что не одна здесь.

Я покосилась на Гаврилу, тот стоял со своим лицом непроницаемым, но я-то уже видела и чуть поджатые губы, и как пальцы его не расслабленно обмякшие, а в кулаки сложены. Значит, не показалось мне, что в словах барыни угроза посылалась. И Гаврила сие тоже понял.

— Потому и тебе, милая, стоит помнить: усердие похвально, но мера — превыше всего. Не позволяй ни себе, ни другим потерять ее. А я уж присмотрю, чтобы все оставалось… в надлежащих границах.