Книга Крепостная с секретом. Стиральный переворот, страница 26 – Александра Каплунова

В церкви теснота стояла такая, что яблоку негде упасть. Женщины в платках прижимались друг к дружке, мужчины теснились ближе к притвору. Воздух тягучий здесь был. И ладан, и дым свечной, все это в полумраке и свете от дрожащих со сквозняку фителей.

— Ой, Маланья, гляди, все ж пришла, — шепнула соседка за моей спиной. Про меня что ль? Я едва не фыркнула. Вот ведь…

— А как не прийти, родительская ж суббота, грех пропустить, — ответила та, крестясь поспешно.

Мы с Витой пристроились в стороне. Она косу поправила, улыбнулась своей соседке.

— Авдотья, а ты-то как? — тихонько спросила у нее. Я покосилась невольно. Это ли та самая Авдотья, про которую вчера на кухне судачили? Живота-то беременного и правда пока не видать. На лицо женщина выглядела приятной. Такая теплая умиротворенность в ней чудилась.

— Да все так же, — вздохнула та, — младшенький кашляет, даже и не знаю, что делать. Все уже перепробовали.

— Молись, — вмешалась другая женщина, — батюшка нынче за здравие деток помянет, авось отступит хворая.

— А я к тебе вечерком липы еще занесу, — шепнула Вита напоследок.

Я слушала их украдкой, и сердце щемило. Сколько у них горестей простых, житейских, но тяжелых. Даже простая болезнь за неимением лекарств толковых, может статься бедой для целой семьи.

Отец Василий вышел к амвону, бороду поправил, взглядом окинул паству. Полный, с круглым лицом, на котором проступал вечный румянец, он двигался тяжеловато, но голос у него разнесся звучный, обволакивающий, так что сразу смолкла вся церковь.

Вита тихо толкнула меня локтем.

— Гляди, Даренка, батюшка на тебя смотрит, — прошептала, сама покраснев.

Я только опустила глаза, чувствуя, как отец Василий действительно задержал на мне взгляд. Головой покачал, бороду погладил, губы тронула едва заметная улыбка.

Псалмы певчие тянули тонко, печально. Люди то крестились, то склоняли головы. И даже ребятишки, что вертелись у дверей, смолкли, боясь громкого слова.

Служба тянулась, а я стояла, слушала, и все во мне словно колыхалось, и чужое горе, и память тела, что будто знала, за кем здесь плачут. Странное чувство двойственное. Вроде и не по кому грустить, а внутри щемило.

Когда же служба подошла к концу, свечи стали догорать, народ потянулся к выходу. Мы тоже двинулись вслед за всеми. Вита болтала с Авдотьей, смеялась сквозь усталость, а я шла рядом, молча, вслушиваясь в их речи. Теперь вся толпа, словно единым потоком, направилась к кладбищу, и нам тоже надлежало следовать.

На кладбище разговоры вели приглушенные, почти шепотом. Никто покой усопших нарушать не хотел. Над могилами стояли кресты — новые и старые, покосившиеся, почерневшие от дождей, кое-где подпертые жердями. Где-то побогаче были, из цельных досок и с табличками. А коли дальше смотреть, так на окраинах и из простых жердей сооруженные.

Земля меж рядов была утоптана, кое-где пробивалась сухая трава. На некоторых холмиках виднелись венки из еловых лап, давно посеревшие, на других свежие пучки ромашки и васильков.

Я пошла вдоль, чуть потерянная. Вита осталась с Авдотьей позади, они с другими женщинами споро направлялись к ряду ближнему, а мне что ж? Сердце подсказывало, что не здесь лежат Даренины. Спрашивать же, где могилки моих родичей, было как-то неловко. Хоть и твержу, что память у меня отшибло, все равно неудобно.