Книга Хроники новуса I, страница 62 – Наталья Бутырская

Когда мы перевалили за половину пути, я подобрал подходящую палку и заковылял с ней, как старый дед. Воробей тоже притомился. Не привык, видать, ходить вот так, подолгу и напрямик. В городе ведь как — покружится по площади или на людных улочках, стянет кошель, удерет подальше, а там можно и пересидеть, отдохнуть.

— Ты это… — вдруг заговорил Воробей, — на Пятку не злись. И много не думай, Угорь не из-за тебя взъелся. Не везет мне нынче. Вот как ухо оттяпали, так и не везет.

Он говорил рублено, часто втягивая воздух.

— Вырос я. Вдруг и не подобраться ни к кому. Только в ярмарочные дни да на казнях удается что-то. Хорошо, что я тебя спас. Может, древо Сфирры примет мою душу за это?

Я покосился на него, не зная, что сказать.

Пока я жил в доме попрошаек и воров, понял, что все они не особо задумываются о древе Сфирры и его наставлениях. Они не различают ни добра, ни зла. Точнее, различают, но по особому: всё, что им на пользу — благо, всё, что во вред — зло. Можно обокрасть умирающего старика, на его медяки наесться от пуза — и это будет добром. Они, как звереныши, случайно выучившиеся человеческой речи.

Если бы тогда не Воробей, а Пятка стянула у меня кошель, и потом мы бы встретились в таверне, она бы не стала улыбаться и мирно говорить со мной. Нет, она бы первой вскочила и оговорила меня перед всеми, наплела, что я вор, что насильник, что злоумышлял против бургомистра. Пятка бы не стала тащить меня с Веселой площади, а начала ломать пальцы, чтобы узнать, где обещанное серебро. Хотя нет, скорее всего, она попросту бы стащила медяки из схрона и всё. Ее умишко никогда не забегал вперед. Если можно получить малое прямо сейчас, она ни за что не погонится за большим. Наверное, потому она еще и жива.

Воробей отличался. Именно он собрал тех детей в кучу, запретил склоки и драки, заповедал, чтоб делились снедью и дровами. Добряк! И дурак. Почти такой же, как я.

— Говорят, что в деревне сытно живут. Не воруют друг у друга.

— Если б не забирали половину урожая, так было бы сытно, — ответил я. — Год на год не приходится. Когда хороший урожай, хватает всем, а когда плохой, так собак доедают.

— Хоть собаки есть… — криво усмехнулся Воробей. — В городе зимой многие мрут. От недоеда. От холода. От горячки. Или на Веселой площади. Подают хуже. Кошель тоже так просто не вытянуть — столько тряпок навертят, что и не понять, куда лезть. Хлеб дорожает. Хворост тоже.

Когда солнце изрядно перевалило на закатную сторону, показалась моя деревня. У меня к тому времени почти иссякли все силы. Каждый шаг давался через боль, снова заныли рубцы на спине, и рубаха стояла колом от пота. Воробей выглядел едва ли лучше. Обратный путь мы явно не выдюжим. И я свернул с основного тракта на дорогу, что вела к деревне.

— Теть Филора! — окликнул я свою бывшую соседку, что развешивала только что постиранные тряпки. — Теть Филора!

Она обернулась и нахмурилась, не признавая меня.

— Кто таков? Откуда мое имя знаешь?

Я замолчал, оглядывая свое бывшее хозяйство. Ту изгородь, что мы вместе с дядь Хартом убрали меж дворами, поставили заново, но чуть иначе. Теперь двор Харта стал пошире. Мой дом не выглядел заброшенным, изнутри вился дымок, квохтали куры, похрюкивали свиньи, коих решили не пускать по осени под нож.