Книга Маркиза ДЭруа, страница 53 – Надежда Соколова

Сама она была бледной, усталой женщиной, чье лицо, должно быть, когда-то было миловидным, а теперь напоминало вылинявшую акварель. Она была облачена в безнадежно вышедшее из моды и чуть тесноватое в талии платье лилового цвета, на локтях которого проступали едва заметные, но узнаваемые для глаза потертости. Поверх него была наброшена потертая бархатная накидка цвета увядшей вишни, полученная явно с плеча одной из дальних родственниц и висевшая на ней мешком. Волосы Жарины, цветом напоминающие пшеничную солому, поблекшую на солнце, были собраны в неаккуратную прическу, из которой уже выбивались пряди, словно испуганные пауки. Но больше всего поражал ее живот — он был огромным, настораживающе большим даже для ее положения, твердым шаром, который она поддерживала снизу рукой, согнутой в запястье. Поговаривали, что она снова беременна, и на этот раз двойней, если не тройней. И, судя по тому, как она тяжело дышала, сделав всего несколько шагов, роды должны были случиться со дня на день.

А вокруг нее, словно рой тревожных пчел, копошились ее дети.

Старшие дочери, двойняшки Юлиса и Нарга, обе двадцати лет, были бледными, худыми копиями матери, словно выцветшие акварельные наброски с несовершенного оригинала. Их платья, хоть и чистые, были сшиты из дешевого, жесткого материала тусклого серо-голубого оттенка, а кружева на манжетах и воротничках были старательно, но много раз заштопаны. Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, словно две испуганные овечки на рынке, а их пальцы, тонкие и беспокойные, безостановочно перебирали складки своих юбок. Они смотрели по сторонам с затаенным страхом и вечной, унизительной надеждой — а вдруг здесь, в этом богатом доме, за этим завтраком, найдется хоть один холостой дворянин, который смилуется над их безрадостной участью? Их не брали замуж из-за полного, абсолютного отсутствия хоть какого-то приданого, и эта мысль отпечаталась в их глазах вечной, тихой паникой.

Сын Остин, высокий, угловатый юноша лет семнадцати, стоял поодаль, прислонившись к косяку двери, демонстративно отгородившись от всей этой унизительной сцены. Его поза была кричаще небрежной, но в каждом мускуле чувствовалась зажатая пружина. Он смотрел на всех вокруг, включая и нас, мрачным, исподлобья взглядом, полным юношеской ненависти ко всему миру и его несправедливости. Его костюм, когда-то, видимо, темно-зеленый, теперь был вылинявшим и коротковат в рукавах, обнажая костлявые запястья, и на щиколотках, демонстрируя потрепанные шнурки грубых башмаков. В кармане его куртки угадывался объем книги — возможно, единственное его убежище.

А дальше шла лестница из младших детей разных лет и размеров — от девочки лет десяти, с двумя распускающимися косичками, которая с отчаянным видом пыталась пригладить свои непослушные волосы и стряхнуть пыль с подола, до карапуза лет четырех, упрямо сосущего палец, блестящий от слюны, и уставившегося на нас огромными, синими как незабудки, глазами, в которых застыл немой вопрос. И венчала это все пирамиду материнства самая младшая, Ярочка, которую на руках, как самую драгоценную и хрупкую ношу, держала одна из старших сестер. Девочке не было и двух лет, и она, увидев незнакомую обстановку и чужие лица, надула губки бантиком, ее брови поползли вверх, и она, глубоко всхлипнув, приготовилась разреветься на весь этот чопорный и враждебный мир.