Книга Княжич темного времени, страница 24 – Фиона Сталь, Саша Хэ

— Позже, Дуня, — пробормотал я. — Еще немного.

— Ладно… — она вздохнула. — Ой, а что это? — Она наклонилась и подняла с полу, рядом с моим стулом, маленький, туго свернутый клочок пергамента. — Обронили?

— Нет, — я нахмурился, беря у нее сверток. Он был чистый, новый. Не мой. Кто-то незаметно подбросил? Когда? Пока я ходил с Гордеем? Пока ужинал?

Я развернул его. Текст был выведен неровными, торопливыми буквами, будто писалось левой рукой или в темноте:

«Берегись змеиной монеты. Не всё золото, что блестит. Тень длиннее ночи.»

Сердце екнуло. Змеиная монета. Как змея на рукояти кинжала убийцы? Тень длиннее ночи… Как та тень у окна тогда? Или… как Варлам? Предупреждение? Но, от кого? Или… ловушка? Приманка, чтобы заманить меня в темноту, где длиннее тени?

Я сжал пергамент в кулаке, глядя в темнеющее окно. Данные не лгут. Но люди… люди лгут. Предупреждают. Предают. Игроков на этом поле становилось все больше. И их мотивы были скрыты туманом, гуще чернолесского. Кому верить? Что значит «змеиная монета»? И главное — кто бросил эту записку в моей горнице?

Великий Зал терема горел огнями. Сотни лучин, вбитых в стены, отражались в полированных медных чашах, разливая теплый, трепещущий свет. Длинные столы ломились от яств: дымящиеся окорока, целые жареные лебеди с перьями, пироги размером с щит, кубки с темной медовухой и искрящимся вином. Шум стоял оглушительный — смех, крики, звон кубков, перебранки пьяных гостей, визгливые переборы гусляров. Пир в честь моего «чудесного выздоровления». Инициатива Сиволапа. «Чтобы народ видел силу и единство удела», — сладко улыбался он. Змея в человечьем обличье.

Я сидел во главе главного стола, в резном княжеском кресле. Оно жалило спину, как пытка. Прежде чем войти в зал, я выпил настойку, которую тайком дала Мавра — «для бодрости духа». Она жгла желудок, но притупляла дрожь в коленях. Хотя, не полностью.

Слева от меня, на почетном месте, восседал Сиволап. Он улыбался, обменивался любезностями, поднимал кубок в мою честь. Его слова лились, как яд: «Взгляните на нашего княжича! Встал с одра смерти! Чудо! Настоящее чудо! Черный Лес возрождается!» Его глаза, эти узкие щелочки, скользили по мне, оценивая бледность, замечая, как я еле держу тяжелый серебряный кубок. И в них читалось одно: «Скоро, щенок. Скоро ты свалишься с этого кресла навсегда».

Справа — Гордей. Он сидел мрачно, лишь изредка отхлебывая квас из глиняной кружки. Его топор лежал рядом на полу. Рука на рукояти. Он не пировал. Он охранял. Его угольные глаза метались по залу, выискивая угрозы. Дуняша и Мавра стояли у стены в тени колонны. Дуняша — бледная, с огромными испуганными глазами. Мавра — непроницаемая, но ее пальцы нервно перебирали складки передника.

А прямо напротив, через стол, восседал Людомир. Боярин-кабан. Он уже был пьян. Очень пьян. Его лицо пылало багровым румянцем, пот стекал по лысеющему черепу, а маленькие глазки налились кровью. Рядом с ним валялись пустые кувшины вина. И Сиволап методично подливал ему еще, шепча что-то на ухо, кивая в мою сторону. Людомир хрипел, смеялся громко и фальшиво, швырял кости под стол.

— … а я тебе говорю, Сиволап, — вдруг рявкнул Людомир, его голос перекрыл гул зала. Он встал, пошатываясь, и тыкал толстым пальцем в мою сторону. — Чудо-то чудо! Только вот… где ж сила княжеская? А? Князь должен силой блистать! А он… — он фыркнул, оглядев мою фигуру с преувеличенным презрением, — … как тростинка! После яда-то совсем сопляк стал! Какой из него правитель? Ну-ка, княжич! — он стукнул кулаком по столу, опрокидывая чей-то кубок. — Докажи! Докажи, что ты не сопляк! Что кровь Святослава в тебе течет!