Книга Сердце из терновника и льда, страница 40 – Фиона Сталь

Я не спала всю ночь. Стоило мне закрыть глаза, как я видела руку Ванессы. Черную, ледяную, скрюченную, как коряга в болоте. Я слышала хруст, с которым мороз пожирал её плоть — хрусть-хрусть, будто кто-то орехи щелкает. Жутко. И ведь я стала причиной. Невольной, но причиной.

Утром я даже не стала дожидаться Пипа с его «протокольными» яблоками. Натянула рабочие штаны, рубашку, заплела волосы в тугую косу, чтоб не мешались, и сбежала из башни до того, как замок проснулся. Мне нужно было в Оранжерею. Туда, где никто не пытался меня унизить, где не было шелков и фальшивых улыбок. Там единственной угрозой была моя собственная нестабильная магия, а с ней я как-нибудь договорюсь.

Оранжерея встретила меня тишиной. Разбитый пол, где я в приступе ярости вырастила монстра, так и не починили. Осколки мрамора валяются, земля рассыпана. Безобразие. Хозяина тут нет.

— Привет, зубастая, — прошептала я, подходя к колонне.

Моя Роза — я мысленно называла её именно так, с большой буквы, как личность — обвивала мрамор толстыми, шипастыми кольцами. Бутон был закрыт, но стоило мне подойти, как лепестки дрогнули. Она чувствовала меня.

— Хочешь пить? — спросила я. — Сейчас организуем.

Вместо ответа Роза медленно повернула тяжелый бутон в мою сторону, как собака морду. Умница.

Мне нужно было работать. Валериус дал мне год, но я не собиралась сидеть сложа руки и ждать у моря погоды. Если я смогла вырастить это чудовище на чистой злости, значит, смогу вырастить и что-то полезное на… ну, скажем, на упрямстве. Или на желании поесть нормального салата.

Я взяла корзину с инструментами, которую Пип предусмотрительно оставил у входа, и отошла в дальний угол. Туда, где под слоем вековой пыли угадывались грядки с лекарственными травами. Здесь было темнее. Сквозь мутное стекло пробивались скупые лучи зимнего солнца, расчерчивая пол серыми полосами. Пылинки в них танцевали, как мошкара.

Я опустилась на колени и вонзила лопатку в каменистую почву.

Тук.

Земля не поддавалась.

— Ладно, — выдохнула я, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Давай договоримся, матушка. Я даю тебе немного тепла, а ты становишься мягче. Идет?

Я положила ладонь на грунт. Закрыла глаза. Сосредоточилась на пульсе под браслетом.

И тут волоски на моей шее встали дыбом.

Сработал инстинкт. Тот самый, древний, который заставляет зайца замереть в траве за секунду до того, как волк клацнет зубами.

Запах…

В пыльном воздухе Оранжереи появился новый аромат. Сладкий. Даже приторный. Запах гниющих фруктов, перезрелых персиков и душного жасмина. Запах Лета, но не того, что дарит жизнь, а того, что душит зноем в полдень, когда мухи жужжат над падалью.

Я медленно открыла глаза. Моя рука непроизвольно сжала рукоять садовой лопатки.

— Пип? — позвала я тихо. — Если это ты балуешься с духами, то выходи. Не смешно.

Тишина. Только шелест сухой листвы слышен где-о сбоку.

Я начала подниматься с колен, медленно, стараясь не шуметь, поворачиваясь к выходу.

Тень отделилась от колонны в десяти шагах от меня…

Фигура была закутана в плащ цвета выжженной травы, весь в лохмотьях. Лицо скрыто маской из коры дерева — грубой, узловатой. Но глаза… Желтые, с вертикальным зрачком, они светились в полумраке, как два фонаря на болоте.

— Садовница… Ты оказалась меньше, чем я думал. И такая… мягкая.