Книга Кофейня для графа-отшельника, страница 36 – Фиона Сталь

— Анна, милая, — начала она шепотом, оглядываясь на дверь, будто боялась, что муж ее услышит даже отсюда. — Можно мне… чего-нибудь для… идей?

— Для идей? — удивилась я. — Конечно. У меня есть «вишневое пирожное для вдохновения».

— Нет-нет, — она замотала головой. — Не для меня. Для него. Для Густава.

Я удивленно посмотрела на нее.

— Он совсем отчаялся, — продолжала Фрида, и в ее глазах блеснули слезы. — Раньше, до дождей, он был лучшим пекарем в округе. Его хлеб… ах, какой это был хлеб! Пышный, с хрустящей корочкой. Люди приезжали за ним из других деревень. А сейчас… он пробует и так, и эдак, но ничего не выходит! Мука плохая, закваска не поднимается. Он говорит, что руки его забыли ремесло. Он злится на весь мир, а больше всего — на себя.

Мне стало так жаль ее. И его. Я представила себе этого человека, потерявшего дело всей своей жизни, свою гордость.

— Я не уверена, что он станет есть мое пирожное, — осторожно сказала я.

— Я скажу, что сама испекла, — быстро нашлась Фрида. — Пожалуйста, Анна. Я не могу больше видеть его таким.

Я задумалась. Вишневое пирожное было для тонкого, творческого вдохновения. Для пекаря нужно было что-то другое. Что-то основательное, земное.

— Подождите минутку, — сказала я.

Я ушла в свою маленькую кухоньку за прилавком и быстро замесила тесто на кекс. Но вместо яблок или вишни я добавила в него горсть грецких орехов и щепотку тмина. Орехи — для силы и основательности. Тмин — для искры, для той самой изюминки, которая отличает ремесло от искусства. И пока я месила тесто, я думала о руках Густава. О том, как они когда-то чувствовали тесто, как знали каждый его каприз. Я вкладывала в этот кекс не вдохновение свыше, а воспоминание. Воспоминание о мастерстве.

Я испекла один-единственный большой кекс, который назвала про себя «Кекс забытого мастерства». Отдав его Фриде, я пожелала ей удачи и постаралась больше об этом не думать.

Прошло два дня. Ничего не изменилось. Густав все так же хмуро смотрел на меня из своей двери. Я решила, что ничего не вышло.

А на третье утро я проснулась от невероятного запаха. Такого запаха в Янтарном Холме не было уже много лет. Пахло настоящим, свежеиспеченным хлебом.

Я выбежала на улицу. У дверей пекарни Густава стояла очередь. Люди толпились, оживленно переговариваясь. Сам Густав стоял за прилавком, и на его лице… я не верила своим глазам… была растерянная, но счастливая улыбка. Он выкладывал на прилавок золотистые, круглые караваи, от которых шел пар.

В этот момент ко мне подбежала сияющая Фрида.

— Анна! Получилось! — зашептала она, схватив меня за руки. — Он съел твой кекс! И поверил в себя! Всю ночь не спал, ходил по кухне кругами, что-то бормотал. А под утро вскочил, как ужаленный, и сказал: «Я понял! Я все понял!» И испек… вот это! Он назвал его «Янтарный хлеб». Сказал, что это вкус нашего города, каким он должен быть.

Я смотрела на счастливые лица людей, отламывающих хрустящую корочку, и чувствовала, как по щекам текут слезы.

Позже, когда очередь рассосалась, в мою кофейню зашел сам Густав. Он молча подошел к прилавку, положил передо мной большой, еще теплый каравай и, не глядя мне в глаза, пробурчал:

— Это… тебе. Спасибо.

Это было больше, чем просто спасибо. Это было признание.

Второй историей, которая заставила поверить в мою магию даже последних скептиков, стала история старого Йонаса. Он был художником. Когда-то. Теперь он был просто городским пьяницей, который сидел целыми днями в таверне и рисовал на салфетках углем унылые, серые пейзажи.