Книга По ту сторону мира, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

Если раньше он просто не обращал на меня внимания, погружённый в свои бумаги, то теперь он обращал внимание. Слишком много внимания. И всё это внимание было заключено в форму служебных отношений, выверенных до последней запятой.

— Екатерина, принесите отчёты из архива, — говорил он, не поднимая головы. — Екатерина, проверьте эти расчёты. Екатерина, кофе — чёрный, без сахара.

Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Никакого «спасибо» после того, как я ставила чашку на его стол.

Я понимала, почему он так себя ведёт. После того, что произошло в хранилище, он, наверное, чувствовал себя уязвимым. Обнажённым. Я заглянула туда, куда не следовало, и теперь он строил баррикады. Заборы. Колючую проволоку из правил и инструкций.

Но понимать — не значит принимать.

— Что с ним? — спросила я у Греты, когда мы пили кофе в комнате отдыха. — Он ведёт себя так, будто я сделала что-то не так.

Грета посмотрела на меня с выражением, которое я не смогла расшифровать.

— А ты что сделала? — спросила она.

— Ничего, — ответила я, чувствуя, как краснеют щёки. — Ну, почти ничего. Мы просто разговаривали в хранилище. О прошлом.

— О прошлом, — повторила Грета. Она отставила чашку и посмотрела на меня в упор. — Екатерина, Фредрик ни с кем не говорит о прошлом. Ни с Гретой. Ни с Линвэлем. Ни с кем. А ты здесь пять дней, и он вдруг открывается. Ты понимаешь, что это значит?

— Что он мне доверяет? — предположила я.

— Что он тебе доверяет, — кивнула Грета. — А теперь он испуган. Потому что доверие — это риск. А он не умеет рисковать. Не после того, что случилось.

— И что мне делать? — спросила я. — Игнорировать его? Дуться в ответ?

— А ты хочешь дуться?

— Нет, — честно ответила я. — Я хочу, чтобы он перестал вести себя как идиот.

Грета рассмеялась. Громко, раскатисто, так, что стены задрожали.

— Тогда дуйся, — сказала она, отсмеявшись. — Пусть видит, что ты не безразлична к его поведению. Может, до него дойдёт.

— А если не дойдёт?

— Тогда я стукну его по голове, — пообещала Грета. — У меня тяжёлая рука.

Я улыбнулась, но на душе было муторно.

--

Я последовала совету Греты. Решила дуться. Не демонстративно, не театрально, а по-своему — тихо, спокойно, но так, чтобы было заметно.

Когда Фредрик просил принести отчёты, я приносила их и молча клала на стол. Когда он просил кофе, я ставила чашку и молча уходила. Никаких лишних слов. Никаких взглядов. Никакого «пожалуйста» или «вот ваш кофе».

Он, кажется, заметил. Потому что на третий день такой игры его челюсть стала напряжённой, а пальцы сжимали ручку так, что она грозила треснуть.

— Екатерина, — сказал он, когда я поставила перед ним утреннюю чашку. — Вы сегодня разговаривать будете?

— Я разговариваю, — ответила я. — Когда это необходимо для работы.

— А в остальное время?

— В остальное время я выполняю свои обязанности, — я посмотрела на него. — Как и положено секретарю.

Фредрик помолчал. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как дёрнулся уголок его рта.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте выполнять свои обязанности.

Он взял чашку и отвернулся к окну. Я вернулась на своё место и почувствовала, как где-то глубоко внутри заскребла кошка. Или не кошка. Что-то другое, более колючее и неприятное.

Мы играли в эту игру четвёртый день. Четвёртый день я носила в себе обиду, которая, как выяснилось, была не столько обидой, сколько чем-то более сложным. Мне не хватало его взглядов. Не тех, официальных, которыми он одаривал меня теперь, а тех, что были в хранилище — живых, настоящих, с болью и теплом одновременно.