Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 36 – Елена Амеличева

Дорога в город была удивительно прекрасной и умиротворяющей. Поля, еще не тронутые нашими руками, пестрели ковром из ромашек, васильков и ярких, самодовольных, как Джардар, маков, а воздух был густым и сладким. Я вдыхала его полной грудью, и какая-то давно забытая, почти детская легкость наполняла меня. Возможно, это была просто надежда. Та самая, что пахнет не абстрактными мечтами, а свежей травой, пылью проселочной дороги и обретенной такой драгоценной свободой.

Лавка парфюмера Отто оказалась маленьким раем, затерявшимся в самом сердце шумного города. Воздух здесь был густым, как сироп, и переливался сложнейшей симфонией из нот жасмина, сандала, розы и еще сотни незнакомых, дразнящих обоняние ароматов. Сам Отто, кругленький, похожий на доброго гнома человечек с хитрыми глазами-щелочками и пышными седыми бакенбардами, встретил меня с вежливым, но ощутимым скепсисом.

— Маттэя Дэй? — пробормотал, разглядывая меня поверх очков. — Дочь барона? Слыхал, слыхал… Печальная, весьма печальная история. Разорение, дракон этот ваш без стыда и совести, — он с грустью покачал головой.

Я, стараясь не робеть, протянула ему брусочек мыла. Он взял его своими коротким пальцами, потер, поднес к вздернутому носу и фыркнул, как кот, которому подсунули протухшую рыбу:

— Стандарт. Обычное мыло. Совершенно не примечательное. Ничего особенного. Такое и двадцать лет назад делали. Уж скажу, как есть, миледи: тут ни ума, ни фантазии. Выкиньте.

Мое сердце, такое легкое еще мгновение назад, безнадежно упало и разбилось о каменные плиты пола. Но я, собрав всю свою волю в кулак, осторожно положила перед ним дневник отца.

— А это — его формулы. Папа много экспериментировал с местными травами. Он искал особый аромат.

Отто нехотя раскрыл потрепанный фолиант, и его пальцы, быстрые и цепкие, привыкшие к тонкой работе, пробежались по страницам. И случилось чудо: глаза парфюмера, до этого сонные, вдруг загорелись живым, профессиональным, жадным интересом.

— Чабрец… кора дуба… дикая мята с Лисьей горки… — пробормотал он. — Интересные, очень интересные сочетания! Небанальный подход! Но сырье… — снова нахмурился. — Найти бы еще качественное сырье. Нынче все халтурят, траву сушат кое-как, эфиров никаких не остается! Сено, да и только, хоть козе отдавай, да!

И как по волшебству, словно сама судьба решила вставить свое слово, дверь в лавку открылась, впустив внутрь порыв свежего, чуть горьковатого, уже знакомого ветра. На пороге, залитый солнечным светом, стоял Лис.

Он был таким же неотесанным, молчаливым и диким, как всегда, в своей простой, поношенной одежде, но сегодня в его осанке, в его неподвижной позе чувствовалась какая-то особая, звенящая уверенность хозяина и знатока.

В его сильных, смуглых руках был холщовый мешочек. Мужчина молча, почти незаметно кивнул Отто и с привычным, отработанным движением высыпал на прилавок охапку засушенных трав. И это было не просто сено. Это было произведение искусства: серебристый, мелколистный чабрец, темно-зеленая, упругая душица, и какие-то незнакомые мне мелкие фиолетовые цветочки, источавшие даже в засушенном виде стойкий, медово-горьковатый аромат.

— Лис! — обрадовался парфюмер, словно увидел родного сына. — Вовремя, как всегда! Как раз говорим о сырье. Точнее, о его качестве.