Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 39 – Елена Амеличева

И вот в один из таких, казалось бы, идиллических дней, Лис неожиданно предложил показать мне, где именно, на каком именно склоне, под каким камнем рождается та самая, особенная, строптивая мята.

Мы углубились в лес. Свет здесь был изумрудным, жидким и таинственным, он пробивался сквозь кружево листвы и ложился на землю дрожащими пятнами. Воздух пах хвоей, влажной землей, грибами и чем-то неуловимо цветущим и горьким. Я шла за ним, глядя на его широкую спину, на то, как ловко и бесшумно он обходит корни и камни, и чувствовала, как что-то старое, колючее и настороженное во мне потихоньку тает, словно утренний иней под первыми лучами солнца.

— Вот, — он остановился у небольшой, скрытой от посторонних глаз поляны, залитой лучами солнца. — Смотри.

Поляна была покрыта низкорослым, стелющимся кустарником с мелкими, почти серебристыми от опушки листочками. Он сорвал один, нежно растер между большим и указательным пальцами и поднес к моему носу. Аромат ударил в голову, свежий, ослепительный и холодный, как удар стали, с горьковатой, пьянящей пряностью где-то на послевкусии. Это был не просто запах мяты. Это был запах утреннего ветра, голых скал, свободы и его, Лиса.

— Красиво, — выдохнула я, сама не зная, говорю ли я о поляне, о мяте или о том, как свет ложится на его суровое, сосредоточенное лицо.

Он встретил мой взгляд, и в его глазах, обычно таких закрытых и недоверчивых, что-то дрогнуло, пошатнулось. В них мелькнула какая-то глубокая, неуверенная нежность. Его губы чуть приоткрылись. Казалось, вот-вот, секунда, и он скажет что-то важное, то, что переломит ход всей нашей странной войны.

Но в этот самый миг из-за густых зарослей папоротника раздался оглушительный треск ломающихся веток, и на поляну, фыркая, роя землю клыками и сверкая маленькими, полными слепой ярости глазками, вывалился огромный, разъяренный секач.

Время замедлилось, стало вязким и тягучим, как мед. Я застыла на месте, парализованная животным страхом, который сковал все мышцы. Кабан, увидев нас, издал короткий, визгливый рев и, не раздумывая, сделал разгон в мою сторону.

И тогда Лис среагировал. Не думал, а среагировал — молниеносно и безошибочно. Он не оттолкнул меня в сторону, а резко, почти падая, шагнул вперед, оказавшись живым щитом между мной и несущимся разъяренным зверем. Он издал низкий, гортанный, первобытный крик, ударив себя кулаком в грудь — звук, полный такой дикой, древней мощи и вызова, что у меня по спине побежали ледяные мурашки.

Кабан, огорошенный этим неожиданным поведением двуногого, на мгновение замер в нерешительности. Этого мгновения хватило. Лис, не сводя с него глаз, нагнулся, схватил валявшуюся под ногами толстую сухую палку и метнул ее точно в морду животному. Тот взвизгнул от неожиданной боли и ярости и ринулся уже прямо на него.

Все произошло за какие-то секунды. Лис успел увернуться от первого слепого удара, но острый, как бритва, клык все же зацепил его плечо, порвав рубаху и оставив на смуглой коже короткую, но глубокую алую полосу. Он не вскрикнул, лишь резко, с присвистом выдохнул воздух. Кабан, не добившись своего, фыркнул, развернулся и, ломая кусты, с тем же свирепым визгом скрылся в чаще.

Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я стояла, дрожа, не в силах пошевелиться. Лис повернулся ко мне. Его лицо было бледным, но взгляд — ясным и сосредоточенным.