Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 42 – Елена Амеличева

Я слушала, и странные противоречивые чувства обуревали меня. Солировало не злорадство. Скорее… жалость. Жалость к той девушке, к невинному ребенку, обреченному на насмешки, да и к нему самому, как ни парадоксально. Его чудовищная гордыня, его ненасытная жадность в итоге обернулись против него. Он так отчаянно хотел сына, продолжателя рода, а получил дочь, которую, я была уверена, тщеславие заставит его стыдиться и прятать от чужих глаз. А детям ведь больше всего на свете нужна любовь мамы и папы!

— Но и это еще не все! — торговец, довольный произведенным эффектом, как заправский актер обвел толпу медленным взглядом. — До столицы, ко всеобщему удивлению, дошли слухи, что бывшая жена его, миледи Маттэя, тут, в глухом Заречье, поместье возрождает! Мыловарню наладила! Говорят, даже сам парфюмер Отто с ней дело имеет!

Он посмотрел прямо на меня, и на его лице появилось подобострастное, заискивающее выражение.

— Так вот, молва-то говорит, что дракон ваш бывший… того… сильно недоволен. Униженный да злой, он, говорят, может и сюда дорогу вспомнить. Мол, как это так — она, брошенная им, тут процветает, а он… с эльфийскими ушками в придачу. Опасайтесь, миледи, — торговец многозначительно понизил голос, — уязвленное самолюбие — опаснейшая из змей.

Толпа зашумела. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Но это был не страх. Нет. Это было ясное предчувствие бури. Бури, которую я, черт возьми, встречу стоя, с высоко поднятой головой и тем самым мылом в руках, если понадобится.

Лис шагнул ко мне ближе, настолько близко, что его плечо, твердое и надежное, почти касалось моего. От него исходило тепло, противостоящее внутреннему холоду.

— Начинается, — тихо сказал он, и в его голосе не имелось ни капли привычной насмешки, а была та же твердая, незыблемая готовность, что и во взгляде, когда он стоял между мной и разъяренным кабаном. Готовность стоять насмерть.

Я посмотрела на него, потом на смеющихся, ничего не подозревающих, беззаботно счастливых детей, на Бестию, грациозно спрыгнувшую с ветки и подошедшую тереться о мои ногис требовательным мурлыканьем, на лица односельчан — и не увидела на них страха. Заметила возмущение, сплоченность, даже злорадство.

— Пусть попробует, — сказала громко и четко — так, чтобы слышали все. — На этот раз у него не будет моего отца, чтобы его финансировать, и юной глупышки, чтобы им восхищаться. На этот раз он будет иметь дело с нами! Со всеми нами!

И, к моему величайшему удивлению и гордости, люди вокруг не разбежались в страхе, не опустили глаза. Они переглянулись, и кто-то первый, молодой парень, крикнул: «Верно!» Потом другой, старый мельник: «Нашей сударыне он не указ! Не бывать этому!» А Агафья и вовсе заявила, грозно потрясая своей скалкой, как древним мечом: «Я ему таким мыльцем, нашим, горным, голову вымою, что он три года чесаться будет! Отсюда до столицы лучинушки чесать станет!»

Я рассмеялась, и этот смех был очищающим, сметающим последние тени тревоги. И Лис, стоя рядом, улыбнулся своей редкой, настоящей улыбкой, которая доходила до глаз, от которой все его суровое, изборожденное заботами лицо преображалось, становясь молодым, открытым и по-юношески беззащитным.

Угроза сгущалась где-то там, на горизонте, за лесами и полями. Но здесь, в Заречье, в этот миг пахло свежим, только что испеченным хлебом, сушеной мятой и непоколебимой, как гранит, решимостью. И это был самый лучший, самый победоносный аромат на свете.