Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 40 – Елена Амеличева

— Целá? — голос был хриплым.

Я смогла лишь кивнуть, судорожно глотая воздух. Потом мой взгляд упал на его плечо. Кровь обильно проступала сквозь разорванную ткань и уже заструилась по руке.

— Вы ранены!

— Пустяк, — отмахнулся он, но я уже подбежала к нему.

— Пустяк? Да вы истекаете кровью!

Не думая, сорвала с подола своего платья длинную полосу чистой ткани. Мои пальцы дрожали, когда я прижимала ее к его горячей ране. Он не сопротивлялся, стоял неподвижно, и я чувствовала под пальцами жар его кожи, твердую мускулатуру плеча. Так близко я к нему еще не была. Он пах солнцем, лесом, мятой и чем-то еще, сугубо мужским, диким, тревожащим и сладко манящим.

— Спасибо, — прошептала, наконец подняв на него глаза. — Вы… вы могли бы просто отпрыгнуть. Спасти себя.

Он смотрел на меня с таким странным выражением — смесью боли, недоумения и чего-то нежного, беззащитного, чего раньше в нем не видела.

— И оставить тебя на растерзание этому борову? — попытался улыбнуться, но получилось скорее гримасп, исказившая его лицо. — Не в моих правилах, графинюшка. Совсем не в моих правилах.

Я завязывала повязку, и наши пальцы ненадолго встретились — его, грубые и исчерченные мелкими шрамами, и мои, еще не утратившие последние следы столичной ухоженности. И между ними проскочила искра — не метафорическая, а самая что ни на есть настоящая, сухая и жгучая. Мы оба вздрогнули и отшатнулись, будто обожженные, словно это простое прикосновение было опаснее клыка разъяренного кабана.

Взгляд Лиса, всегда такой уверенный и насмешливый, потемнел, стал глубоким и непроницаемым, как ночное небо над самыми дикими горами. И в его глубине я прочитала ту же растерянность, то же смятение, что бушевало и во мне. Та самая стена недоверия и предубеждения, что стояла между нами с первого дня, не рухнула, нет. Но она дала первую, зияющую трещину. И сквозь нее, обжигая и ослепляя, пробивалось что-то новое, хрупкое, пугающее и до невозможности прекрасное.

— Пойдем, — тихо, почти шепотом сказал он, первым прерывая это оглушительное, многозначительное молчание. — Пока другие кабаны не пришли выручать товарища. Или пока мы тут сами не наломали дров.

Мы шли обратно по лесу, и рана на его плече была самой незначительной вещью на свете по сравнению с той тихой революцией, что произошла у нас в душах. А когда мы вышли на опушку, и солнце, что уже клонилось к закату, ослепительно ударило в глаза, я поняла, что боюсь оглянуться назад не потому, что там остался кабан, а потому, что не хочу, чтобы этот странный, трудный и внезапно прекрасный день заканчивался.

В Заречье наступила та редкая, драгоценная пора, когда ежедневный, выматывающий труд приносил видимые плоды. Двор замка уже не напоминал непролазные джунгли, а стал походить на ухоженный, хоть и бедный, парк, где на расчищенных клумбах уже зеленели первые посадки. Из окон больше не зияла зловещая пустота — мастер Абель со своими юными помощниками вставили туда сначала промасленную бумагу, а потом, к нашему общему ликованию, и первые настоящие стекла, которые сияли на солнце, как слезы радости.

Мы с Лисом, точнее, моя скромная персона и его необъятные познания в травах, продолжали наши мирные бои на мыльном фронте. Теперь мы встречались не только на опушке, но и в старой сыроварне, которую я приспособила под лабораторию. Воздух там пах теперь не плесенью, а чабрецом, мятой и чем-то неуловимо-сладким — надеждой, наверное.