Книга Бракованная адептка драконьего куратора, страница 42 – Алекс Скай

Дарен Кроу нахмурился.

— Она не вмешивалась в мою клятву.

Селеста повернулась к нему.

— Ты сам говорил, что она заметила несовпадение.

— Заметить и вмешаться — разное.

Я неожиданно посмотрела на него с благодарностью.

Дарен смутился, будто сам не ожидал, что окажется на моей стороне хотя бы в одном предложении.

Ректор постучал пальцами по столу.

— Достаточно. Кандидат Вейн, что вы можете сказать?

Я встала.

И вдруг поняла, что оправдываться не хочу.

Не потому, что обвинение было пустяком. Оно как раз было опасным. Если Совет признает мой дар незаконной старой практикой, право личной клятвы могут пересмотреть, Рейнарда отстранить, а меня снова отдать в руки тех, кто только и ждёт удобной формулировки.

Но оправдание — это когда ты принимаешь чужое право назвать тебя виновной за сам факт существования.

Я больше не хотела начинать с этого.

— Я не использовала запрещённую практику, — сказала я. — Потому что меня никто ей не учил. Род Вейн считал мою метку позором, Академия до церемонии не признавала за мной даже права на нормальную проверку, а о пепельном крыле я узнала только после того, как моя метка сама назвала это имя.

— Незнание не отменяет опасности, — сказал один из магистров.

— Согласна. Но опасность чего именно вы рассматриваете? Моего дара или того, что он показывает?

В зале стало тише.

Ректор чуть подался вперёд.

— Поясните.

Я обвела взглядом Совет. Не Селесту, не Вейнов, не Рейнарда. Именно тех, кто сидел за столом и прятал живых людей за словами “практика”, “статус”, “целесообразность”.

— Пепельный отклик видит несоответствие между словом и правом. На занятии Дарен произнёс одну формулу, а шаг сделал другой. Кристалл должен был проверять мою метку, но внутри него была чужая настройка. В Зале зеркальных договоров мне предлагались чужие желания, а зал принял только моё. Если всё это запрещено, я хочу понять: почему в Академии запрещены только те дары, которые позволяют видеть чужую ложь?

Секретарь перестал писать.

Селеста резко вдохнула.

Рейнард не шелохнулся, но воздух рядом с ним будто стал плотнее.

Ректор Тарс медленно поднялся.

— Осторожнее, кандидат Вейн.

— Я осторожна. Я задаю вопрос Совету, а не бросаю обвинение. Если пепельные практики опасны, покажите, где именно они нарушают клятву. Не где они неудобны роду, не где портят красивый протокол, не где заставляют старое зеркало говорить. Где они лгут?

Магистр Элиана Сор, представитель архива, впервые посмотрела на меня по-настоящему внимательно. До этого её лицо оставалось закрытым, почти равнодушным. Теперь в глазах появилась мысль — быстрая, острая, тревожная.

— В архиве нет открытых материалов по пепельной ветви, — сказала она.

— Почему?

Ректор резко повернул к ней голову.

— Магистр Сор.

Она опустила взгляд.

— Потому что материалы закрыты решением Совета прежних созывов.

— За нарушение? — спросила я.

Молчание.

Вот оно.

Не ответ.

Иногда молчание говорит больше, чем признание.

Рейнард произнёс:

— Зафиксируйте вопрос кандидата и отсутствие прямого ответа.

Секретарь посмотрел на ректора.

Ректор смотрел на Рейнарда.

Перо всё-таки заскрипело по бумаге.

Слушание длилось ещё почти час. Меня пытались загнать в ловушку формулировок: признаю ли я, что видела клятвенные связи? Могу ли доказать, что не влияла на чужую волю? Считаю ли себя наследницей пепельного крыла? Знаю ли, кто была женщина в зеркале? Каждый вопрос был похож на тонкую нить: потянешь не туда — сам затянешь узел.