Книга Мама по контракту для папы строгого режима, страница 16 – Алекс Скай

— Зато стабильно.

Я снова посмотрела на него и поняла, что опасность этого разговора была вовсе не в контракте. Не в Алисе. Не в семейном слушании, которое маячило впереди тяжёлой взрослой тенью.

Опасность была в том, что Роман учился.

Плохо, неровно, с ошибками, с попытками записать чувства в пункты, но учился. А я, кажется, начинала верить в этот процесс сильнее, чем разумная женщина должна верить мужчине, который полчаса назад предложил ей стать фиктивной невестой.

— Пятое, — сказала я, возвращая себе здравый смысл. — Я не буду врать окружающим о любви.

Он поднял глаза.

— Что именно вы имеете в виду?

— Если кто-то спросит, почему я рядом, я не буду изображать счастливую невесту, которая вчера выбирала салфетки для свадьбы, а сегодня случайно вспомнила, что у неё есть жених. Я могу сказать, что мы близки. Что я важна детям. Что вы важны мне.

Последнее вышло тише, чем я планировала.

Роман не перебил.

Не спас меня от неловкости.

Просто услышал.

— Но, — продолжила я уже твёрже, — я не буду играть любовь на публику. Если между нами что-то есть, оно не для чужих глаз.

Он долго молчал.

— А между нами что-то есть?

Вот за это мужчин надо лишать права задавать вопросы без предварительного уведомления.

Особенно таких мужчин, как Роман Ветров, которые могли произнести фразу спокойно, а смотреть так, будто от ответа зависит не только договор, но и то, куда встанет солнце.

Я скрестила руки на груди.

— Сейчас между нами есть дети в сложной ситуации, бывшая жена с претензиями, документы на столе и ваша потрясающая способность задавать личные вопросы в кабинете.

— Вы уходите от ответа.

— Я элегантно сохраняю остатки достоинства.

— Получается не очень.

— Зато честно.

Он сделал шаг ближе.

Не слишком.

Роман всё ещё умел оставлять мне пространство. И это, пожалуй, было самым опасным из всех его новых навыков. Когда мужчина давит, проще сопротивляться. Когда даёт тебе возможность отступить — сложнее не сделать шаг навстречу.

— Я не прошу вас играть любовь, — сказал он. — И не хочу выставлять напоказ то, что происходит между нами.

— А что происходит?

Он почти сразу ответил:

— Я не знаю, как это правильно назвать.

Я сглотнула.

Слова были неловкие. Совершенно не книжные. Без блеска, без мужской уверенности, без красивой формулы, которую можно было бы потом вспоминать у окна.

Но они были честные.

А честность в исполнении Романа иногда действовала сильнее любых признаний.

— Тогда пока не называйте, — сказала я. — А то вы назовёте это временным эмоциональным обстоятельством.

— Я бы не стал.

— Роман.

— Хорошо. Возможно, стал бы.

Я улыбнулась.

Он тоже.

На этот раз не почти.

На секунду — по-настоящему.

И в этот момент дверь кабинета резко распахнулась.

— Я всё понял, — заявил Марк.

Разумеется.

Потому что в доме, где взрослые пытаются говорить о сложном, дети всегда появляются в момент, когда сложное становится особенно уязвимым.

Марк стоял на пороге, переодетый, с рюкзаком на одном плече и лицом человека, который пришёл не просить разрешения, а предъявлять заключение экспертной комиссии.

За его спиной маячила Ася с листом бумаги, цветными карандашами и видом художника, который уже всё решил за всех.

Инга Павловна стояла чуть дальше. По лицу было видно, что она пыталась остановить эту делегацию, но делегация использовала скорость, эмоциональный напор и, возможно, Семёна как прикрытие.