Книга Добрые духи, страница 146 – Б. К. Борисон

Я сказала всё, что хотела сказать, и мир не рухнул. Я всё ещё здесь. Открыла дверь или… скинула камешек со склона горы. Выбрала себя и не переживала о том, как это повлияет на мои отношения. Не выкручивала себя в нелепую форму ради чужого комфорта. Я была сильной, смелой и чуточку плохой девочкой.

Честно говоря, это облегчение.

— Отлично? — Нолан звучит недоверчиво.

Я киваю.

— Правда, отлично, да.

Я смотрю на него — ссутуленного на пассажирском сидении моей машины, колени почти у груди, и у меня чешутся ладони. Я хочу ухватиться за это чувство. Хочу держать его обеими руками.

— Хочешь зайти? — спрашиваю я.

Его брови взлетают от удивления.

— Ты хочешь, чтобы я зашёл?

— А почему нет?

— Ты не сказала мне ни слова с тех пор, как попросила принести твоё пальто.

— А, — я снова это говорю. — Я изв…

Длинные пальцы Нолана сжимают моё бедро. Он так и не убрал руку с тех пор, как мы сели в машину.

— Если ты ещё раз скажешь «извини», — медленно говорит он, — я могу сойти с ума.

Я плотно сжимаю губы. «Извини» уже вертится на кончике языка, но я проглатываю его. Он выдыхает через нос, тень самой маленькой улыбки ложится на его щёки.

— Хорошо, — глухо говорит он.

Опять это слово. Оно скользит по моим плечам и оседает в центре живота — тёплое, текучее. Я вздрагиваю.

Нолан смотрит на меня серьёзно.

— Это я должен извиняться перед тобой, — говорит он низким, хриплым голосом. — Сегодня я перегнул палку. Прости за это.

— Как?

— Твоя мама подошла ко мне, пока я ждал тебя у бара, — он сжимает и отпускает мою ногу, будто уговаривает себя разжать руку, но не совсем может. — Она хотела узнать характер наших отношений. Она была… ну. Она, вообще-то, ведьма.

Я фыркаю.

— Она, правда, ведьма, да?

Моя мама никогда не изменится. Странно, но знать это — облегчение. Я столько всего пыталась в себе изменить, чтобы она меня полюбила, но дело никогда не было во мне. Теперь я знаю. Она держится за старые обиды, не желая прощать или забывать.

Теперь, когда я высказалась, эта рана может начать заживать.

Нолан откидывает голову на подголовник.

— Я сорвался. Это не моё задание — исправлять её поведение.

Я неопределённо мычу и придвигаюсь ближе. Я не хочу обсуждать это в машине, с консолью между нами. Хочу быть там, где вижу его лицо. Где могу провести руками по его тёплой коже и шрамам и убедиться, что он всё ещё здесь, рядом со мной.

Я довольствуюсь тем, что переплетаю наши пальцы у себя на бедре.

— Что ещё ты ей сказал?

Нолан тяжело сглатывает, всё ещё нервничая.

— Возможно, я сказал ей, что её голова похожа на картофелину.

Смех вырывается у меня.

— Ты что?

— Согласись, она отдалённо напоминает корнеплод, — на его щеке мелькает ямочка. — Мне не понравилось, как она говорила о тебе, — тихо добавляет он. Его прикосновение скользит по внутренней стороне моего колена. — Моё раздражение взяло верх.

Я снова хихикаю и наклоняюсь, прижимаясь губами к его губам. Моё яркое, пузырящееся чувство разрастается. Сегодня Нолан был со мной. Он пришёл, он остался, он защитил меня. Он заставил меня чувствовать себя хорошо.

Я ловлю его нижнюю губу зубами и тяну, потакая себе, целуя так, что он ёрзает на сидении. Нолан тает подо мной.

— Ты не злишься, — выдыхает он, когда я веду губами вдоль его шеи.

— Конечно, я не злюсь, — я вожусь с его бабочкой, злясь на то, сколько пуговиц, застёжек и слоёв между мной и его кожей. Он рычит, когда я просовываю пальцы между его шеей и тканью, царапая ногтями. — С чего мне злиться?