Книга Добрые духи, страница 38 – Б. К. Борисон

Может, она как-то умудрится поджечь дерево и спалить всю ферму дотла? Возможно, дерево, которое она пытается уничтожить, — бесценная семейная реликвия? А может, она рубит его назло чьему-то… праздничному настроению?

Что она скрывает?

— Такое ощущение, что я здесь, но как бы, ни до конца, — продолжает Гарриет, кружась, пока я мрачно размышляю рядом. Она наклоняется и зачерпывает снег в ладони, тут же высыпая обратно. — Снег как будто из маршмеллоу.

— Потому что мы в прошлом, — повторяю я, наклоняя голову, когда дерево начинает заметно раскачиваться. Обводя взглядом пустое поле, думаю, а вдруг оно упадёт? Она одна, и рядом никого, кто помог бы ей с этим проклятым деревом.

Кто-нибудь вообще знает, где она? Она там пользуется пилой или просто перегрызает ствол зубами? Пальцы у меня сами собой сжимаются и разжимаются.

— Хватит рыться в снегу, — рявкаю я, раздражённый. И раздражённый тем, что раздражён. — Руки замёрзнут.

— Но я же не чувствую, — возражает она.

— Почувствуешь, когда вернёмся, — объясняю, следя, как дерево всё больше заваливается. — Такой эффект обычно задерживается в проявлении.

— Правда?

Я киваю. Если она не перестанет, холод снега будет чувствоваться на её коже днями. Мне самому всегда было всё равно, но с Гарриет мне почему-то не всё равно.

«Это меня раздражает».

Она смотрит на свои ладони, шевеля пальцами.

— Как странно.

— Хочешь мои варежки? — шарю я по карманам, нащупывая нужное.

— У тебя есть варежки?

— Зима на дворе. Конечно, у меня есть варежки.

Я вытаскиваю их из кармана и болтаю ими перед её носом. Она хватает и натягивает их на руки. Смотрится комично — скорее, как прихватки для духовки, чем варежки.

— Ты сам их связал? — хлопает она, в полном восторге.

— Нет, — отвечаю.

«Да».

У меня неприлично много свободного времени и очень мало развлечений. Я вяжу. Читаю. Забочусь о котах, которые с завидным постоянством объявляются под моими окнами каждые пару месяцев. Иногда угоняю одну из небольших рыболовецких лодок, пришвартованных в гавани, и выхожу в море просто так, для удовольствия.

— Купил в лавке у пристани в семьдесят шестом.

Её густые ресницы веером лежат на щеках, кончик носа розовый от холода. Куртка тоже розовая. Выглядит как огромная сахарная вата.

Но, чёрт возьми, какая красивая.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом? — уточняет она.

— Угу, — вру я, вновь поворачиваясь к другой Гарриет и угрожающе накренившемуся дереву. — Там была распродажа.

— Распродажа варежек.

— Именно.

— В тысяча девятьсот семьдесят шестом.

— Да.

— Понятно, — отвечает она. Краем глаза я вижу, как она засовывает одну варежку в карман куртки. — Ты врёшь, но ладно.

А потом начинает возиться, её рука окончательно застревает в недрах кармана, локоть торчит наружу, будто у перепуганной курицы. Она ёрзает влево, потом вправо.

— Всё нормально? — спрашиваю я, заглядывая ей на макушку.

— Всё нормально, — бубнит она.

— Уверена?

Она кивает и замирает. Через секунду снова пытается высвободить руку. Я оставляю её в покое, с довольно ясным удовлетворением глядя, как она мучается.

Наконец она поднимает на меня скорбный взгляд. Рука по-прежнему прижата к боку.

— Мне нужна твоя помощь, — говорит она.

— С чем именно? — прикусываю щёку, чтобы спрятать улыбку.

— У меня рука застряла, — она для убедительности дёргает плечом. — И я не могу достать леденец-тросточку.