Книга Добрые духи, страница 36 – Б. К. Борисон

— Ты имеешь право чувствовать то, что чувствуешь, — тихо говорю я.

— А ты имеешь право задавать мне вопросы, — отвечает Нолан, и голос у него на редкость мягкий. Он глубоко вдыхает, выдыхая с едва слышным сопением. — Я не… я нечасто разговариваю с кем-то вне своих… служебных обязанностей. Так что уж прости, если я резок. Я отвык.

— Прощён, — легко говорю я и, правда, так думаю. Его лоб чуть морщится от недоумения. Я смеюсь. — Смотри-ка. Мы только что пережили нашу первую ссору.

— Первую? — его бровь взлетела вверх.

— Ладно. Может, вторую. Или третью, — поправляюсь я. Ёрзаю на месте и улыбаюсь ему. — Почти как будто мы друзья.

Он только хмыкает.

— Можно ещё вопрос?

Он прикрывает глаза, прежде чем коротко кивнуть.

— Ты, правда, ни с кем не разговаривал? Давно?

— Я призрак, Гарриет, — он снова смотрит на меня, на губах появляется маленькая, грустная тень улыбки. — Я не могу говорить с теми, кто меня не видит. А видят меня только те, кого мне назначают.

— Звучит одиноко, — морщусь я.

— Я не большой любитель разговоров, — он делает долгий глоток чая. — Что, думаю, очевидно.

— Дело не только в этом, — возражаю я.

Пытаюсь представить. Жить в этом городе и ни с кем не разговаривать. Чтобы тебя видели, и тут же забывали. Всегда стоять в самом краю. Десятилетиями.

— Нолан, — выдыхаю я. — Мне очень жаль.

Он трёт ладонью колено, одна нога вытянута прямо.

— Я всегда был молчаливым человеком, а книги — неплохая компания. Свою смертную жизнь помню смутно, но это… помню. Быть одному, — лёгкость на лице на секунду пропадает, и я вижу трещину под ней. Вспышку резкой, большой боли. — В загробной жизни я нашёл, чем себя занять.

— Чем? — спрашиваю я.

— Я стал отличным опекуном для бездомных котов. По непонятной причине их особенно тянет в библиотеку, что я собрал у себя дома. Из них получается хорошая компания, — уголок его губ приподнимается.

— Ты думал, всё будет вот так? — любопытство буквально прожигает меня насквозь. — Твоя загробная жизнь?

— Я думал, будет… больше. Что-то, что не… — отвечает Нолан, медленно покачав головой.

— Не сводится к тому, чтобы сидеть в чужой гостиной, заваривать ей чай и параллельно выискивать величайшие грехи её жизни? — подсказываю я.

— Ага, — говорит он, и в этом одном слове акцент особенно сильный, словно он вытаскивает звук из самой глубины груди. — Примерно так.

Я не сразу понимаю, что мы оба тут спотыкаемся, пытаясь нащупать опору. Мысль странно успокаивает, тонкой ниткой соединяет нас вместе.

Я чуть улыбаюсь ему, и он отвечает тем же. Часть тяжести рассеивается, скручиваясь в удобную тишину. Он дал мне крошку информации, и мне хочется большего.

— Что такое? — спрашивает он, откидывая голову на спинку кресла, устраиваясь удобнее. — Ты там вся будто гудишь от мыслей.

Он же сам сказал, что можно задавать вопросы.

— Что ты делал… до этого? Какая у тебя была работа?

— Я был рыбаком, — его голова клонится набок, почти упираясь в плечо. Один глаз чуть прищурен. — С чего вдруг такой интерес?

Я задерживаю взгляд на мягкой, сдержанной силе его тела. Рукава закатаны до предплечий, крупная ладонь обхватывает кружку. Над бровью почти незаметный шрам, на челюсти — щетина. Сидит в этом кресле неприлично расслабленно, верхние две пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая сильную линию шеи. Я без труда представляю его на палубе корабля. Солнце на коже. Ветер в волосах.