Книга Добрые духи, страница 4 – Б. К. Борисон

Я перехожу с тротуара на маленький деревянный мостик, прямо у входа, каблуки сапог почти что отстукивают.

«Идём по доске», — любила говорить тётя Матильда, подмигивая.

Делаю маленький прыжок через последнюю доску и приветствую две огромные пихты Дугласа, терпеливо ожидающие у двери — доставка с рождественской фермы в паре городков отсюда. Я собираюсь украсить магазин под Бинга Кросби, который будет напевать из древнего проигрывателя в глубине, и запихнуть в себя столько мятно-шоколадной помадки, что от этого утра останется только неприятное воспоминание.

Но мои тщательно выверенные планы так и остаются спрятанными под ёлками. Даже не успеваю поставить их в подставки. Как только переворачиваю табличку «закрыто» на «открыто», нас захлёстывает беспрерывный поток покупателей. Я должна бы радоваться наплыву, но это как раз тот тип посетителей, которые задают массу вопросов и не покупают ровным счётом ничего, испытывая на прочность остатки позитива, за который я держусь исключительно силой воли. Обычно мне не в тягость разговоры, но одна женщина пятнадцать минут болтает по громкой связи, другая пытается впарить мне какую-то маску для волос, которой она «продолжительно» пользуется уже десять лет, а мужчина средних лет в кроссовках «Нью Бэланс» ходит кругами по отделу мебели, тяжело сопя.

— У вас нет прикроватных тумбочек в разобранном виде? — кричит он, уперев руки в бока и отставив в сторону один молочно-белый кроссовок.

«Это вам не «Икея»», — хочется огрызнуться.

Но я закапываю эту реплику туда же, где похоронила своё горе по поводу черничной датской слойки, и натягиваю на лицо улыбку.

«Улыбаемся и машем», — говорю я себе. — «Светлая сторона, светлая сторона, светлая сторона».

— Нет, мы не продаём антиквариат в разобранном виде, — мне хочется даже немного собой гордиться, когда голос остаётся ровным. — Но у нас есть несколько действительно чудесных экземпляров.

К тому моменту, как солнце начинает таять в закатных лучах в задних окнах, я вымотана, колено болит, и в магазине не висит ни одного украшения, кроме жалкого пучка омелы над дверью в задний кладовочный отсек. Переворачиваю табличку на двери и хлопаю одну из ёлок по боку, проводя пальцами по колючим веткам.

— Не переживай, подруга. Завтра будет новый день.

«Надеюсь, лучше. Надеюсь, тот, в который я всё-таки смогу развесить на вас гирлянды».

Ветер свистит над водой, пока я закрываю магазин, тяжёлый фигурный латунный ключ уютно ложится в ладонь. Ещё одна причуда тёти Матильды, которую, у меня так и не поднялась рука, изменить. Я засовываю ключ в карман и поднимаюсь вверх по улице, фонари по обеим сторонам дороги один за другим начинают мерцать в сгущающихся сумерках. По дороге домой ни одной непутёвой кошки. Ни чужих посылок, ни гигантских рождественских украшений, спутанных в кучу у крыльца. Только мой тихий дом на боковой улочке Аннаполиса и дверь, которую нужно пнуть в нижнем правом углу, чтобы она открылась.

Сияние ёлки встречает меня, когда я бросаю вещи кучей у входа, стягивая колготки. Натягиваю любимую пижаму — комплект из красно-белой фланели с пляшущими оленями — и собираю кудри в хвост. Сегодня вечером я сглажу разочарования дня, фильмом «Белое Рождество» и чаем из перечной мяты в кружке. Завтра попробую снова ринутся в бой.