Книга Калинова Усадьба, страница 75 – Алла Титова

Данияр молча поднялся. Ноги не слушались, в голове было пусто и звонко, будто после сильного удара. Он вышел из горницы, не помня себя, и побрёл куда глаза глядят — мимо матери, которая что-то крикнула вслед, мимо Гаяны, потянувшейся обнять, мимо челяди, расступавшейся перед ним.

Ноги сами вынесли его в сад. К той самой рябине, где они встречались, где он впервые взял её за руку, где гроза застала, где целовал на рассвете. Сад встретил его гулом пчёл и запахом цветущих яблонь — таким же, как год назад. Всё было тем же. И ничего не было тем же.

Он упал на колени в траву, вцепился пальцами в землю, чувствуя, как влажная, тёплая почва забивается под ногти. Из горла вырвался хрип — не то стон, не то вой.

— За что? — прошептал он, глядя на рябину, которая стояла тихая, зелёная, с ещё незрелыми гроздьями. — За что, Параскея? Я же верил... я ждал... Я клятву держал...

Ответа не было. Только ветер шелестел листвой да где-то вдали кричали птицы. Время остановилось, растеклось, как мёд, и он сидел под рябиной, глядя в одну точку, и не замечал, как солнце садится, как тени становятся длиннее, как на небе зажигаются первые звёзды.

Он сидел так долго — час, другой, третий, — не замечая времени. В голове билась одна мысль: предала. Обманула. Ждать не стала. И рядом с этой мыслью — другая, горькая: а может, я виноват? Может, не надо было уезжать? Может, если бы остался...

Но клятву он сдержал. Вернулся. А её нет.

Когда он наконец поднялся, ноги затекли, спина болела, но он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Холодной, мёртвой пустоты, которая разлилась внутри, заменив собой всё — и любовь, и надежду, и боль.

Он пошёл назад, в усадьбу, не разбирая дороги. Теперь ему было всё равно. Всё равно, на ком жениться, где жить, что делать. Пустота внутри требовала заполнения, и он был готов заполнить её чем угодно — хоть этой Златой, хоть службой, хоть бесконечной работой.

А Богояр стоял у окна и смотрел, как сын бредёт по саду, спотыкаясь, как слепой. В груди саднило — от стыда, от жалости, от бессилия. Он знал, что сделал неправильно. Знал, что предал сына, что защищал не того. Но выбора не было. Или так, или позор на весь род. А род — это святое.

— Прости, сынок, — прошептал он одними губами.

И отошёл от окна.

* * * * *

Данияр не помнил, сколько просидел под рябиной. Очнулся уже в глубоких сумерках, когда сад погрузился в синюю мглу и только звёзды светили холодно и равнодушно. Он поднялся, отряхнул с одежды прилипшие травинки и листья и побрёл назад, в усадьбу, тускло освещённую редкими огоньками в окнах. В голове было пусто и звонко, в груди — холодная, мёртвая пустота, и только ноги сами несли его по знакомой тропинке.

Он шёл не разбирая дороги, и вдруг прямо перед ним, из-за кустов орешника, вынырнула тень.

— Братец! — голос Радослава звучал взволнованно, почти испуганно. — А я тебя ищу повсюду! Мать волнуется, ужин стынет. Ты чего тут сидишь?

Данияр поднял на него глаза. Перед ним стоял брат — светловолосый, сероглазый, с открытым лицом и доброй, чуть виноватой улыбкой. Таким он его помнил с детства. Таким любил. Таким доверял.

— Ничего, — ответил Данияр глухо. — Так, гулял.

Радослав шагнул ближе, вгляделся в его лицо, и вдруг его собственное лицо изменилось — улыбка сползла, глаза наполнились чем-то похожим на страх, на вину, на отчаяние. Он побледнел, и даже в сумерках это было заметно.