Книга Калинова Усадьба, страница 76 – Алла Титова

— Ты... ты уже говорил с отцом? — спросил он тихо, и голос его дрогнул.

Данияр кивнул, не в силах произнести ни слова.

Радослав замер. На миг в его глазах мелькнуло что-то — может, расчёт, может, паника. А потом он вдруг, неожиданно, рухнул на колени прямо в грязь, обхватил ноги брата руками и зарыдал — громко, навзрыд, сотрясаясь всем телом.

— Прости! — закричал он, и в крике этом было столько отчаяния, что Данияр на мгновение остолбинел. — Прости меня, братец! Я не хотел! Она сама... она сама... Я не устоял!

Данияр опешил. Стоял, глядя на брата, ползающего у его ног, и не знал, что делать. В голове мутилось, мысли путались, и только одна, самая простая, пробивалась сквозь туман: брат. Мой брат. Младший. Кровь.

— Встань, — прошептал он. — Встань, что ты...

— Нет! — Радослав вцепился в его колени ещё крепче, и слёзы его, настоящие или нет, катились по щекам, падая в пыль. — Ты должен знать правду! Я виноват перед тобой! Эта девка... Параскея... она так крутилась вокруг меня, так заглядывала в глаза... Я думал, она тебя забыла! Думал, она меня полюбила! А она... она просто хотела... не знаю, чего она хотела...

Он зашёлся в рыданиях, уткнувшись лицом в грязные сапоги брата. Данияр смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Брат, его младший брат, которого он нянчил в детстве, с которым играл в разбойников, с которым делил кусок хлеба, — ползает в грязи и рыдает. Верить или нет? Он не знал. Но хотел верить. Потому что если не верить, то остаётся только пустота. А пустота страшнее любой лжи.

— Встань, — повторил он тихо, нагибаясь и подхватывая брата под мышки. — Я не держу зла.

Радослав поднял на него мокрое от слёз лицо. Глаза его, красные, распухшие, смотрели с такой мольбой, с таким отчаянием, что у Данияра защемило сердце.

— Простишь? — прошептал он. — Правда простишь?

— Правда, — Данияр поднял его с колен, обнял, чувствуя, как брат дрожит в его объятиях. — Ты не виноват. Она... она обманула нас обоих.

Он сказал это и сам почувствовал, как эти слова становятся правдой — новой, горькой, но необходимой. Ему нужно было в это верить. Иначе — зачем жить дальше?

Радослав повис на нём, всё ещё всхлипывая, и Данияр обнял его, прижал к себе, как в детстве, когда Радослав, маленький, прибегал к нему после наказания отца. Тогда он утешал брата, обещал защитить. И сейчас — тоже обещал. Не словами, а этим объятием, этим прощением.

— Всё хорошо, — шептал он, гладя брата по спине, и голос его был ровным, спокойным, хотя внутри всё кричало. — Всё хорошо. Мы семья. Мы вместе. Никто нас не разлучит.

Радослав уткнулся лицом ему в плечо и замер. А Данияр смотрел поверх его головы на тёмное небо, на звёзды, которые горели холодно и равнодушно, и чувствовал, как последняя надежда умирает в груди. Та самая надежда, которая вела его весь год, которая согревала в холодных походах, которая заставляла просыпаться по утрам. Умерла. Осталась только пустота и этот брат в объятиях — брат, которого он простил, потому что простить легче, чем ненавидеть. Легче, чем признать, что мир рухнул.

— Наши узы стали только крепче, — сказал он тихо, почти про себя. — Это нас сделает сильнее. Пойдём в дом.

Они пошли вместе — обнявшись, как в детстве. Радослав всё ещё всхлипывал, вытирал слёзы рукавом, и Данияр поддерживал его, вёл, как когда-то водил за руку, когда тот учился ходить. Он шёл, глядя прямо перед собой пустыми глазами, и не видел, что творится вокруг. Не видел, как на мгновение в глазах брата мелькнула усмешка. Как Радослав, уткнувшись лицом в его плечо, позволил себе улыбнуться — коротко, зло, торжествующе.