Книга Калинова Усадьба, страница 77 – Алла Титова

Он не знал, что эти братские объятия стали цепями лжи, которые свяжут его навсегда.

Он просто шёл домой. К ужину. К новой жизни, в которой не было её. В которой не было надежды. В которой он сам был лишь тенью того, кем был год назад.

За ужином Данияр сидел как чужой.

Мать накрыла стол — чего только не было: и утка, запечённая с яблоками, и пироги с капустой, и мёд в сотах, и взвар из сушёных груш. Всё для него, для любимого сына, вернувшегося со службы. Пахло так, что у любого слюнки бы потекли, но Данияр сидел, уставившись в одну точку перед собой, и не прикасался к еде. Руки его, сильные, в шрамах от меча, лежали на коленях безвольно, как чужие.

— Ты чего не ешь, сынок? — всполошилась Мирослава, пододвигая к нему миску с жарким. — Устал с дороги? Или хворый?

— Здоров я, матушка, — ответил Данияр ровно, без выражения. Просто чтобы ответить.

Он смотрел на скатерть, на узоры, вышитые материнскими руками, и слышал только ветер в саду и свои мысли — пустые, холодные, как ледяная вода из родника. В саду пели соловьи — звонко, заливисто, радостно. Эта радость была чужой, и он не понимал её.

Рядом сидел Радослав — уже спокойный, улыбчивый, изредка поглядывал на брата с сочувствием. Сочувствие было наигранным, фальшивым, но Данияр этого не замечал. Он вообще ничего не замечал — ни косых взглядов челяди, ни тревожного лица матери, ни того, как Гаяна то и дело трогала его за рукав, пытаясь привлечь внимание. Он был здесь телом, но не душой.

— А я тебе говорила, — щебетала мать, подкладывая ему пирожки, — Злата-то, купеческая дочка, всё лето о тебе спрашивает. Красивая, умная, рукодельница. И семья при деньгах, лавку в Сумерье держат, не бедствуют. Хорошая партия, сынок. Лучше и не придумаешь.

Данияр молчал. В ушах звучало другое имя, которое он запретил себе произносить. Параскея. Он сжал кулак под столом, впился ногтями в ладонь, и боль отрезвила на миг.

Отец, сидевший во главе стола, откашлялся, вытер усы.

— Пора тебе остепениться, — сказал он тяжело, и в голосе его слышалась не просьба, а приказ. — Двадцать четыре года, пора семью заводить, хозяйством заниматься. Чего по службам мыкаться? Место тебе здесь, в усадьбе. Будешь мне помогать.

Данияр поднял голову. Посмотрел на отца — на его седую бороду, на тяжёлый подбородок, на глаза, в которых читалась усталость и какая-то скрытая вина. Потом на мать — она сияла, уже представляя себе свадьбу. Потом на Радослава — тот улыбался, но в улыбке было что-то нетерпеливое, будто он ждал, когда брат согласится и все успокоятся.

Все они смотрели на него с ожиданием. Кто с надеждой, кто с расчётом, кто с притворным участием. Все они ждали, что он сделает то, что должен. То, что правильно для рода. То, что закроет эту историю раз и навсегда.

А что он сам? Что он хочет?

Он хотел бы вскочить из-за стола, бежать в сад, к той самой рябине, и ждать там, пока она не появится! Ждать день, два, неделю, месяц! Ждать, пока не поймёт, что это была ошибка, что отец что-то напутал, что она не могла его предать!

Но он уже знал — не ошибка. Слишком уверенно говорил отец, слишком спокойно. Слишком легко Радослав улыбался, когда они обнялись. Слишком пусто было внутри.

— Хорошо, — сказал он ровно, и голос его не дрогнул. — Шлите сватов.