Книга Узник проклятого замка, страница 31 – Екатерина Мордвинцева

Но он не вышел. Он просто крикнул в пустоту за дверью, крикнул так, будто хотел этим криком снести каменные стены:

— УБИРАЙТЕСЬ! ПРОЧЬ ОТСЮДА! УБИРАЙТЕСЬ ВОН!

Это был не приказ хозяина. Это был вопль загнанного зверя, который защищает свою боль, свою тайну, свою последнюю святыню. В этом крике не было ненависти к ней лично. Была паническая потребность изгнать любое живое существо, ставшее свидетелем его слабости, его краха.

Затем свет в комнате погас. Свечи были задуты одним резким порывом. Наступила полная, густая тишина, нарушаемая лишь слабым, жалобным дребезжанием повреждённой струны где-то в глубине рояля.

Элис сидела на холодном полу в темноте ещё несколько минут, дрожа от холода и потрясения. Крик графа всё ещё звучал у неё в ушах. Она видела его лицо. Это лицо не принадлежало тому человеку, который диктовал правила о лунных пятнах. Оно принадлежало тому, кто играл эту музыку. Тому, кто чувствовал так глубоко, что это разрывало его на части.

Она поднялась и, пошатываясь, побрела назад, в свою комнату. Музыка больше не звучала. Дом снова погрузился в свою обычную, тяжёлую тишину, но теперь она казалась Элис обманчивой. Под ней скрывался этот гнев, эта боль, этот взрыв.

Она легла в постель, но сон не шёл. Перед её глазами стояли две картины: яростное, прекрасное лицо музыканта, слившегося с инструментом, и искажённое страданием лицо человека, чья последняя отдушина — музыка — только что предала его, лопнув в самый неподходящий момент.

Она поняла теперь, что его язвительность, его правила, его отстранённость — всё это было лишь тонкой, хрупкой коркой на кипящем вулкане эмоций. И эта корка дала трещину сегодня ночью.

«Убирайтесь!» Он кричал не ей. Он кричал всему миру. Всему, что напоминало ему о чувствах, о страсти, о возможности краха. И она, со своим любопытством, со своими булочками, со своим сочувствием, была частью этого мира.

Но она не чувствовала страха. Только огромную, душераздирающую жалость. И желание… не уйти. Никуда не убираться. А понять. Помочь заткнуть эту дыру в душе, из которой вырывалась такая прекрасная и страшная музыка.

На следующее утро она проснулась с твёрдым решением. Она не будет упоминать о музыке. Не будет подходить к той двери. Она продолжит свою тихую войну с помощью кулинарной книги. Но теперь она знала, с кем воюет. Не с чудовищем. А с раненым, гордым, невероятно талантливым человеком, который запер себя в клетке собственного отчаяния и теперь кричал на тех, кто пытался просунуть в эту клетку палец.

Она испекла простые овсяные печенья. Без мёда. Без пряностей. Что-то нейтральное, твёрдое, что можно долго жевать. Что-то, что не требовало эмоционального отклика. Она оставила их на обычном месте в кухне. Для Людвига. Для него. Для кого угодно.

А сама взяла тряпки и отправилась в самую дальнюю комнату, которую ей доводилось убирать, подальше от Музыкального салона и от графа. Ей нужно было время, чтобы переварить увиденное. И чтобы решить, как действовать дальше, теперь, когда она заглянула за завесу и увидела истинное лицо его демонов.

После ночного взрыва в Музыкальном салоне Вальдграф затаился в особенно глубоком молчании. Казалось, сам дом стыдится того, что обнажил свои нервы, и теперь пытается стянуть каменную кожу потуже. Людвиг стал ещё более бесшумным и незаметным, появляясь лишь для того, чтобы доставить скудную еду или дать новое задание, которое Элис выполняла с механической точностью. Ни слова о музыке. Ни намёка на пряники или булочки. Она чувствовала себя так, будто случайно застала могучего зверя в момент уязвимости, и теперь оба делали вид, что ничего не произошло, боясь нарушить хрупкое, стыдливое перемирие.