Книга Узник проклятого замка, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

Сердце Элис заколотилось. Она подошла, почти не дыша, и взяла книгу в руки. Она была раскрыта на той же балладе. И на полях, рядом с её собственными, неразборчивыми карандашными пометками, появились новые. Чёрные, чёткие, элегантные строки, выведенные уверенным, немного острым почерком. Тот самый почерк, что был в кулинарной книге.

Он не просто прочитал. Он ответил.

Ряд с подчёркнутой ею строчкой «И сердце его, как осенний лист, дрожало в груди от тоски и гроз…» был также подчёркнут. Но не сплошной линией, а с лёгким, насмешливым зигзагом. И на полях стояло: «Слабые метафоры. Осенний лист дрожит от ветра, а не от «тоски». Автор явно не знал настоящей тоски. Настоящая тоска не дрожит. Она лежит на дне, как камень, и обрастает тиной. И грозы её не тревожат. — А.Ф.Л.»

Элис сглотнула. Она перелистнула страницу. На другой балладе, где герой клялся «любить до скончания луны и звёзд», стояла пометка: «Луна и звёзды существуют дольше, чем любая любовь. Глупые гарантии. — А.Ф.Л.»

На третьей, где описывалось «прозрачное, как утренняя роса, счастье»: «Роса испаряется к полудню. Достаточно точное сравнение, хоть и непреднамеренное. — А.Ф.Л.»

Она пролистала всю книгу. Он прочёл не только ту балладу, но и многие другие. Его комментарии были едки, циничны, безжалостно разбивали романтический пафос в пух и прах. Но… он читал. Он вступил в диалог. Он взял её книгу, её зачитанный, неказистый томик, и оставил в нём частицу себя. Свою язвительность, свою горечь, свою… точку зрения.

И это было невероятно.

Элис унесла книгу в свою комнату и сидела с ней до самого вечера, изучая каждую пометку. Он не просто критиковал. Он спорил. С автором. С наивностью текста. Возможно, даже с её собственным, подразумеваемым восхищением этими строчками. Он доказывал, что его понимание тоски, любви, счастья — глубже, истиннее, выстраданнее. Это был крик скептика, который всё ещё остро чувствует, но уже не верит в красивые обёртки.

Что отвечать? Соглашаться? Спорить? Она не была поэтом. Не могла парировать его цинизм столь же изощрённой риторикой. Но она могла ответить чем-то другим. Не меньшей глубиной, но иной тональностью.

Она взяла карандаш. И на чистом листе бумаги, который нашла в комоде, начала писать. Не стихи. Простые, честные наблюдения. О том, что видела здесь, в Вальдграфе. Без пафоса. Без метафор про осенние листья.

Она написала про паутину в бальном зале, которая была не просто паутиной, а «занавесом из забытых танцев». Про запах в Красной гостиной — «пахнет не пылью, а застывшим временем». Про звук лопнувшей струны (она осторожно обошла детали) — «звук, похожий на треснувшее стекло в тишине собора».

Она писала о простых вещах: о том, как тёплое тесто пахнет надеждой, как старые портреты кажутся не изображениями, а «окнами в комнаты, где до сих пор живут чьи-то давние обиды или радости». Она не претендовала на глубину. Просто описывала мир таким, каким чувствовала его здесь.

И в конце она добавила: «Возможно, автор тех баллад и вправду не знал тоски, что лежит камнем на дне. Но он знал тоску, которая ищет выход. Которая поёт. Пусть и неумело. Иногда неумелое пение честнее умного молчания. — Э.Х.»

Она не была уверена, что оставит это. Это было рискованно. Слишком лично. Слишком близко к краю. Но импульс был сильнее осторожности.