Книга Узник проклятого замка, страница 57 – Екатерина Мордвинцева

Воздух здесь не был затхлым. Он пах… воском, сухими цветами и едва уловимым, сладким ароматом, который Элис узнала — это был запах куклы, набитой душистой соломой и лавандой. И ещё здесь пахло солнцем. Настоящим, прогревающим дерево и ткань солнцем.

Но самое потрясающее — это было ощущение. Ощущение не пустоты, а задержанного дыхания. Как будто комната ждала. Не призрака. А возвращения хозяйки, которая только что вышла и вот-вот вернётся. На спинке стула была накинута лёгкая шаль. На туалетном столике лежала щётка для волос с несколькими тёмно-каштановыми волосками. Это была не гробница. Это был портрет жизни, внезапно остановленный и бережно сохранённый под стеклом времени.

— Элиза, — тихо сказал Адриан, входя в комнату. Он говорил негромко, будто боясь разбудить спящую. — Моя сестра.

Он подошёл к окну и стал спиной к свету, так что его лицо оказалось в тени, но свет обрисовывал золотым контуром его фигуру.

— Она была младше меня на семь лет. Родилась слабенькой. Врачи говорили, что она не доживёт до десяти. Она дожила до шестнадцати. — Он говорил ровно, без дрожи, но каждое слово было выверено и тяжело, как камень. — Она была… полной моей противоположностью. Я — угрюмый, заносчивый, увлечённый науками и музыкой. Она — солнечная, добрая, любила цветы, животных, сказки. У неё был дар… видеть красоту в самых простых вещах. В капле росы. В узоре на крыле бабочки. В этой комнате всегда пахло её смехом и травами, которые она собирала и сушила.

Он обернулся и прошёлся по комнате, его пальцы едва касались поверхностей — спинки стула, корешка книги на полке.

— Она боялась грома. В грозу я приходил сюда и читал ей вслух, пока она не засыпала. Она обожала пряники, которые пекла наша кухарка, и всегда оставляла крошки для птиц на подоконнике. Она училась играть на арфе, но у неё не было терпения, и она больше любила слушать, как играю я.

Он остановился у стола, взял в руки одну из нотных тетрадей, аккуратно перелистовал страницы, испещрённые детским, старательным почерком.

— Она умерла весной. От простуды, которая перешла в воспаление лёгких. Это было до… всего. До моей глупости с Элоизой. До проклятия. Иногда я думаю, что это было благословением. Она не увидела, во что я превратился. Во что превратился наш дом.

Он замолчал, и тишина в комнате стала густой, наполненной его невысказанной болью. Это был первый раз, когда он говорил о прошлом без щита язвительности, без маски цинизма. Просто как человек, который потерял самое дорогое.

— А потом… случилась история с ведьмой, — продолжил он, всё ещё глядя на ноты. — И я стал тем, кто я есть. И эта комната… я запер её. Не сразу. Сначала я приходил сюда, чтобы чувствовать её присутствие. Но потом… потом её отсутствие стало слишком болезненным. А ещё позже я понял, что моё присутствие здесь оскверняет её память. Я — тень. А здесь должно оставаться солнце. Так появилась «Особая Тоска». Тоска не по дому, не по свободе. Тоска по ней. По свету, который она приносила с собой. Я запер эту тоску здесь, чтобы она не съела меня целиком. Чтобы хоть что-то в этом доме оставалось чистым, нетронутым моим проклятием.

Он повернулся к Элис. Его лицо на свету было бледным, но спокойным. В его глазах не было слёз. Была лишь глубокая, древняя печаль, с которой он сжился, как со старым шрамом.