Книга Узник проклятого замка, страница 59 – Екатерина Мордвинцева

И с этим знанием пришла новая, опасная уверенность. Она прочитала условие проклятия сотню раз: «…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал». Любовь была ключом. Но что, если… что, если это работает в обе стороны? Что если её чувства каким-то образом уже начали влиять на проклятие? Может, оно уже ослабевало? Она вспоминала, как он улыбался у ручья, как танцевал с ней, как ревновал с помощью мышей. Разве это не признаки оттепели?

Ей нужен был эксперимент. Научный, жестокий и необходимый. Если её любовь (или её зарождающаяся, пугающая привязанность) как-то ослабляла цепи, то её отсутствие должно было бы их усилить. Она решила отступить. Стать холодной, отстранённой, такой, какой была в первые дни. Посмотреть, как он отреагирует. И, главное, почувствует ли дом эту перемену? Усилится ли Тоска? Станут ли стены ещё более давящими? Это был рискованный план, граничащий с безумием, но она была одержима идеей доказать свою теорию. Ради него. Ради их обоих.

Она начала на следующее утро. Когда принесла завтрак (овсянку с мёдом и ягодами — он начал её есть без возражений), она не улыбнулась. Не сказала «доброе утро». Просто поставила поднос, кивнула и вышла. Она видела, как его брови слегка приподнялись в недоумении, но он ничего не сказал.

В течение дня она избегала его. Если он был в библиотеке, она убиралась в другом крыле. Если он выходил в сад, она возвращалась в дом. Она отвечала на его редкие вопросы односложно, без той самой «невыносимой земной» теплоты, которую он, казалось, уже начал ожидать.

— Вы сегодня не в духе, мисс Хоторн? — спросил он за обедом, когда она принесла суп. В его голосе не было насмешки, было лёгкое, настороженное любопытство.

— Всё в порядке, сэр, — ответила она без выражения, глядя куда-то мимо его плеча.

Он больше не спрашивал.

Людвиг чувствовал перемену сразу. Его острый, вековой инстинкт хранителя уловил диссонанс.

— Вы ссорились с мастером? — напрямую спросил он её на кухне, когда она молча мыла посуду.

— Нет, — ответила она.

— Тогда что это за спектакль? Вы ведёте себя как… как до вас. Как все они. — В его голосе прозвучало неодобрение. Он, казалось, привык к её «невыносимости» и даже начал её ценить.

— Это не спектакль, — солгала Элис. — Просто… плохой день.

Но дни шли, а её поведение не менялось. Она перестала печь булочки. Перестала ставить свечи в тёмных углах. Перестала приносить полевые цветы даже для себя. Она превратилась в идеальную, безмолвную, эффективную тень. Именно в ту, какой, по её мнению, должна была быть горничная в этом доме с самого начала.

Сначала Адриан отнёсся к этому с подозрением, затем с раздражением. Его язвительность, почти исчезнувшая, вернулась с удвоенной силой. Он снова начал отпускать колкости, но теперь они были направлены не в пространство, а точно в неё, и в них была раненая злость.

— Что, мисс Хоторн, кончился запас вашего знаменитого оптимизма? Или вы наконец прозрели и увидели эту клетку во всей её неприглядной реальности? — бросил он ей, когда она молча убирала камин в его кабинете.

Она ничего не ответила. Просто кивнула и продолжила работу. Он с силой швырнул книгу, которую читал, на стол.

Его собственная тьма, которую она так усердно отгоняла своими булочками и разговорами, вернулась и поглотила его с ужасающей скоростью. Он перестал выходить из кабинета. Снова начал пить только чёрный кофе. Свечи в доме теперь гасли рано, и комнаты погружались в непроглядную тьму задолго до полуночи. Даже портреты в Красной гостиной, как передавала Элис мысленно, стали «беспокойными и угрюмыми».