Книга Узник проклятого замка, страница 61 – Екатерина Мордвинцева

И тут терпение Элис лопнуло. Не из-за обиды, а из-за отчаяния. Из-за того, что он был так слеп. Так упрямо цеплялся за своё страдание.

— Я НЕ УЕДУ! — крикнула она в ответ, и её голос, обычно такой мягкий, прозвучал с неожиданной силой. — И это не я разочаровалась! Это ВЫ! Вы так боитесь надеяться, что готовы оттолкнуть всё, что даёт вам шанс! Вы прячетесь за своей язвительностью и своим проклятием, как за каменной стеной! Вы сами не хотите быть спасённым! Вам удобнее быть жертвой, вечной, несчастной, благородной жертвой, чем рискнуть и попытаться жить! Вы кричите «убирайтесь» не потому, что боитесь за меня, а потому что боитесь, что я останусь! И заставлю вас почувствовать что-то настоящее! Что-то, что больнее, чем эта ваша вечная, привычная тоска!

Она кричала, слёзы текли по её щекам, но она не утирала их. Она смотрела прямо в его потрясённое, побелевшее лицо.

— Вы говорите, что я наивная дура? Может быть! Но вы — трус! Великий граф Адриан фон Лер, который боится… обычной горничной с булочками! Боится, что она увидит в нём человека! И полюбит эту вашу несчастную, жалкую, прекрасную тень!

Она замолчала, задыхаясь. В комнате повисла тишина, ещё более оглушительная, чем крик. Адриан смотрел на неё, его глаза были широко раскрыты, в них плескались шок, ярость, боль и что-то ещё — дикое, невероятное изумление. Казалось, никто никогда не говорил с ним так. Никто не осмеливался.

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Он просто стоял, глядя на неё, на эту маленькую, дрожащую от гнева и слёз девушку, которая только что назвала его трусом и обнажила самую страшную правду: он боялся спасения больше, чем вечного заключения.

Потом он медленно, как автомат, повернулся, подошёл к камину и уставился в тлеющие угли, спиной к ней.

— Выйдите, — произнёс он глухо, без прежней силы. — Пожалуйста.

Элис, вся ещё дрожа, вышла. Она не пошла в свою комнату. Она спустилась на кухню, села на холодный каменный пол у потухшей плиты и разрыдалась. От усталости, от страха, от ярости на себя и на него. Её эксперимент провалился с грохотом. Она не проверила проклятие. Она ранила того, кого пыталась спасти, и ранила себя.

Ночь была самой долгой и самой тихой за всё время её пребывания в Вальдграфе. Даже привычные скрипы и шорохи замолкли, будто дом затаил дыхание, ожидая последствий.

Утром Людвиг нашёл её на кухне, с опухшими от слёз глазами. Он не стал ничего спрашивать. Он просто поставил перед ней чашку горячего чая и кусок хлеба с маслом.

— Иногда, — сказал он сухо, — самые прямые пути оказываются самыми болезненными. И для того, кто идёт, и для того, кто стоит на месте. Теперь вы это знаете.

Элис кивнула, не в силах говорить.

Весь день она провела, механически выполняя работу, избегая любой части дома, где мог быть он. Он тоже не показывался. Дом снова погрузился в молчание, но это было не прежнее, привычное молчание. Это была рана.

Вечером, когда она вернулась в свою комнату, она нашла на полу у двери маленький, свёрнутый в трубочку листок. Не его элегантный почерк. И не Людвига. Это было что-то другое. Она развернула его. На нём был нарисован неумелый, детский рисунок: мышь, держащая в лапках цветок. Ни подписи, ни слов.

Она посмотрела на рисунок, потом на дверь. Это была не просьба простить. Это было… что-то вроде белого флага. Признание, что война была глупой. Со стороны мышиного генерала.