Книга Узник проклятого замка, страница 63 – Екатерина Мордвинцева

— Я буду читать, — объявил он, как будто это была военная стратегия. — Чтобы… чтобы не слышать ваш кашель. Он раздражает. И чтобы вы не бредили ерундой. Итак…

Он начал читать. Это был сухой, научный трактат о миграции птиц. Он читал монотонно, быстро, иногда запинаясь на латинских названиях. Но он читал. И его голос, обычно такой язвительный или ледяной, сейчас был просто… присутствующим. Якорем в море жара и бреда. Элис то проваливалась в забытьё, то просыпалась от нового приступа кашля, и каждый раз его голос тут же возобновлялся, как будто он не прекращал читать всё это время.

Под утро, когда жар немного спал, а она впала в тревожный, но уже не бредовый сон, он исчез. Она открыла глаза на звук осторожно закрывающейся двери.

Через час дверь снова открылась. Вошёл Людвиг с подносом, а за ним… Адриан. Он держал в руках миску, из которой валил пар. Он поставил её на тумбочку рядом с кроватью с таким видом, будто размещал бомбу.

— Это куриная похлёбка, — сказал он, не глядя на неё. — Людвиг утверждает, что она… полезна в таких случаях. Хотя я сильно сомневаюсь. Пахнет отчаянием и плохо очищенной курицей.

Людвиг, стоявший в дверях, покачал головой с выражением человека, наблюдающего за святотатством.

— Мастер лично… участвовал в приготовлении, — произнёс он, и в его голосе звучало нечто среднее между гордостью и ужасом.

Адриан поморщился.

— Я «участвовал» в том смысле, что помешивал, пока Людвиг пытался спасти хоть что-то съедобное от моих… кулинарных экспериментов. Ешьте. Или не ешьте. Мне всё равно. Но если вы умрёте от голода в дополнение к этой простуде, это будет чертовски нелепо.

Он повернулся и вышел, оставив её наедине с миской дымящейся жидкости. Похлёбка была… ужасной. Пересоленной, с плавающими в ней странными, полупрозрачными кусочками, которые могли быть и луком, и чем-то ещё. Но она была обжигающе горячей. И в ней было что-то такое, от чего по её щекам снова потекли слёзы — не от болезни, а от чего-то другого. Он, граф Адриан фон Лер, который не мог выйти за ворота и не имел тени, стоял у плиты и пытался сварить ей суп. Потому что он боялся, что она умрёт.

Она съела всё, до последней ложки.

Болезнь отступила не сразу. Несколько дней Элис провела в постели, слабая, но уже в сознании. Адриан больше не сидел у её кровати всю ночь, но каждый вечер, ровно в восемь, появлялся с книгой и читал вслух час. Теперь он выбирал что-то менее наукообразное — старые путевые заметки, иногда даже стихи. Он всё так же делал вид, что делает это для своего спокойствия, но его голос стал тише, а паузы, когда она кашляла, — длиннее.

Людвиг превратился в тирана-сиделки, принося чаи, бульоны и сухари, и безжалостно выгоняя её из постели, когда считал, что она уже достаточно окрепла, чтобы сидеть у камина в её комнате.

Выздоровление шло медленно, и главным лекарством была тишина — не враждебная, а какая-то новая, бережная. Они не говорили о ссоре. Не говорили ни о чём важном. Он спрашивал, не холодно ли ей, она благодарила за суп (он морщился в ответ). Это было перемирие, заключённое на полях болезни.

Наконец, в один из дней, когда слабость почти отпустила, а в комнате было особенно холодно (дрова, видимо, опять заканчивались), Элис, накинув платок, решила спуститься в библиотеку — там всегда топили. Она ещё слабо держалась на ногах, и спуск по лестнице дался с трудом.