Книга Узник проклятого замка, страница 65 – Екатерина Мордвинцева

— А теперь идите спать. Вы всё ещё выглядите, как призрак, который забыл, как быть призраком. И завтра… если будете в силах, можете попробовать испечь те самые булочки. Те, с корицей. Только… не говорите Людвигу, что я просил. Он начнёт строить теории.

И он вышел, оставив её одну у огня, с сердцем, полным такой странной, болезненной и прекрасной теплоты, что она, казалось, могла растопить лёд всего Вальдграфа. Он назвал её по имени. И признал, что она изменила звук его мира. Для человека, который продал свою тень и был прикован к камням, это было, возможно, самым большим признанием, на которое он был способен. И для Элис этого было более чем достаточно.

Признание «сквозняка» перевернуло всё с ног на голову, установив новый, более глубокий уровень их сосуществования. Теперь между ними не было ни вражды, ни игры в кошки-мышки, а какое-то тихое, обоюдное принятие странности их положения. Адриан больше не пытался отгородиться язвительностью. Элис больше не металась между попытками «спасти» и страхом переступить невидимую черту. Они стали… союзниками. Заключёнными в одной тюрьме, которые нашли способ делать время менее тягостным.

Булочки с корицей вернулись на стол графа, и он ел их теперь без комментариев, просто как должное. Иногда он оставлял на её подносе книгу, открытую на какой-нибудь особенно красивой иллюстрации или строчке поэзии. Она отвечала, находя в саду первые весенние цветы и ставя их в вазу в библиотеке — не для красоты, а как доказательство, что жизнь пробивается даже здесь.

Однажды он пришёл на кухню, когда она возилась с тестом. Не сказал ни слова, просто сел на табурет у двери и смотрел, как её руки месят тяжёлую массу. Тишина была не неловкой, а мирной. Потом он встал, взял со стола щепотку корицы, понюхал её и, кивнув, ушёл. Это был его способ сказать «спасибо».

Людвиг, наблюдавший за этой эволюцией, перестал вздыхать и стал смотреть на Элис с каким-то почтительным недоумением, будто она совершила невозможное — не разрушила баланс, а создала новый, более устойчивый.

Но под этой поверхностью мирного сосуществования клокотало напряжение иного рода. То самое, что он назвал «сквозняком» — притяжение. Оно росло с каждым днём, с каждым украдкой брошенным взглядом, с каждым случайным прикосновением рук, когда она передавала ему чашку. Это было страшнее любого проклятия, потому что было живым, настоящим и абсолютно запретным.

Местом кульминации стала оранжерея. Та самая, где барон столкнулся с мышиным войском, а теперь, с приходом весны, начала оживать. Сквозь разбитые стёкла пробивались лучи солнца, нагревая спёртый, влажный воздух. Элис пришла сюда, чтобы собрать остатки прошлогодних сухих трав для чая (Людвиг намекнул, что «мастеру может понадобиться что-то успокаивающее»).

Она была настолько поглощена сбором, что не услышала его шагов. Он стоял в проёме двери, залитый светом, который пробивался сквозь пыльные стёкла и делал его почти призрачным. Он смотрел на неё — на её склонившуюся над растениями фигуру, на солнечные зайчики, игравшие в её волосах.

— Вы здесь, — сказал он просто.

Она выпрямилась, удивлённая.

— Да. Собираю мяту. Кажется, она здесь выжила.

— Многое здесь выживает, против всякой логики, — он сделал шаг внутрь. Воздух в оранжерее был густым, сладким от запаха гниющих листьев, влажной земли и её — простого мыла, корицы и чего-то ещё, чисто её. — Как и вы.