Книга Узник проклятого замка, страница 58 – Екатерина Мордвинцева

— Вот и вся тайна Западного крыла. Никаких призраков. Только память о девушке, которая заслуживала лучшей судьбы. И брате, который оказался недостоин быть хранителем её памяти.

Элис стояла, не в силах вымолвить ни слова. Её переполняли чувства: огромное сострадание к нему, к этой потере, которая, видимо, и сделала его уязвимым для гордыни и последующей катастрофы. И понимание. Понимание, что «Особая Тоска» — это не абстракция. Это любовь. Запертая, как и всё остальное в его жизни.

Она подошла к книжной полке, взяла один из ботанических альбомов. На странице с изображением розы был детский, неуверенный почерк: «Адриану от Элизы. Чтобы ты помнил, что и у роз бывают шипы, но это не мешает им быть красивыми».

Она положила альбом на место и подошла к окну. Там, на подоконнике, в маленькой фарфоровой вазочке, стоял засохший, рассыпающийся от времени букетик полевых цветов.

— Она бы хотела, чтобы здесь были свежие цветы, — тихо сказала Элис.

Адриан вздрогнул, как от удара.

— Я… не могу. Приносить сюда что-то извне… это значит признать, что время идёт. А здесь время должно стоять.

— Но оно и так идёт, — сказала Элис, глядя на него. — Солнце движется по комнате. Пыль, хоть её и мало, всё равно оседает. Вы сами только что перелистнули страницы. Время не остановить. Даже здесь. Может, лучше наполнить его чем-то живым, что она любила? Чем засохшим памятником?

Он молчал, глядя на засохший букет. Потом кивнул, почти незаметно.

— Возможно, вы правы. Вы… часто бываете правы в таких вещах. Невыносимо земных вещах.

Он вышел из комнаты, оставив дверь открытой. Элис последовала за ним. На пороге он обернулся, ещё раз бросив взгляд на залитую солнцем комнату, и тихо сказал:

— Спасибо. За то, что не убежали. И за бал. И за… то, что заставили меня открыть эту дверь. Возможно, Тоске тоже нужно иногда проветриваться.

Они вернулись в основную часть дома, и он запер дверь на ключ, но на этот раз не с тем окончательным щелчком, а как-то более мягко, будто оставляя её приоткрытой в своём сознании.

Вечером того дня Элис, выйдя в ещё не полностью потемневший сад, собрала несколько первых, робких фиалок, пробивающихся у корней старой липы, и остролиста с ярко-красными ягодами. Она не стала отпирать дверь. Она просто поставила маленький, свежий букет на пол перед дверью в Западное крыло. Не для того, чтобы заменить старый. А как напоминание. Напоминание тому, кто внутри, и тому, кто снаружи, что жизнь, хоть и хрупкая, продолжается. Даже в тени проклятия. Даже в комнате застывшего солнца.

На следующее утро букета на полу не было. А на подоконнике в комнате Элизы, если заглянуть в замочную скважину (что Элис, конечно, не сделала), в той самой фарфоровой вазочке стояли свежие фиалки, а засохший букет исчез. И Особая Тоска, казалось, вздохнула чуть тише, а в своём запахе приобрела лёгкий, весенний оттенок.

Открытие комнаты Элизы стало поворотной точкой. Для Элис это было как будто она получила доступ к самому сердцу крепости — не к тронному залу с его церемониями и защитами, а к тихой молельне, где хранилась самая большая реликвия: его способность любить и страдать по-человечески. Его рассказ о сестре, лишённый сарказма, его дрожащие пальцы на страницах её нот — всё это подтверждало её догадки. Он не был бесчувственным призраком. Он был раненым, глубоко любящим человеком, замороженным во времени и своём горе.