Книга Узник проклятого замка, страница 70 – Екатерина Мордвинцева

Но в его словах не было прежней убедительной ярости. Была усталая, потрёпанная защита.

— Это не чушь, — настаивала Элис. — Это объясняет всё! Почему проклятие не сработало сразу после нашего… после оранжереи. Потому что ты не позволил! Ты подсознательно боишься! Боишься, что если оно падёт, тебе придётся… жить. Быть человеком в мире, который изменился без тебя. Брать на себя ответственность. Быть уязвимым! Легче остаться жертвой, вечной, благородной жертвой проклятия, чем стать обычным человеком со всеми его страхами и неопределённостью!

Он резко встал, отшвырнув стул. Его лицо исказила гримаса настоящей, животной злости, но в его глазах Элис увидела не отрицание, а паническое признание. Она попала в самую точку.

— Ты ничего не понимаешь! — проревел он, и его голос сорвался на крик. — Ты говоришь о «жизни»? Какой жизни? Я — реликт! Я — ходячий анахронизм! У меня нет тени, Элис! Нет тени! Что я буду делать в твоём мире? Буду пугать детей на улицах? Служить экспонатом в цирке уродов? Или просто буду сидеть в новой комнате, смотреть в новое окно и понимать, что за триста лет я забыл, как дышать воздухом свободы? Я забыл, как быть человеком!

Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. В его крике была не только злость, но и чудовищный, всепоглощающий страх.

— Или, может, ты думаешь, всё будет как в сказке? Проклятие падёт, я обрету тень, и мы заживём долго и счастливо? Я стану… каким? Мужем? Отцом? Я, чьё тело помнит Людовика XIV, а душа застряла в эпохе, когда ещё не было паровозов? Это кошмар! Это не освобождение, это изгнание из единственного дома, который у меня остался!

Он отвернулся, схватился за каминную полку, будто ища опоры. Его плечи тряслись.

— Этот дневник… это ерунда. Бред разбитого сердца, облечённый в мистические термины. Не стоит бумаги, на которой написан. И твои домыслы… они просто смешны. Я не «боюсь» быть спасённым. Меня невозможно спасти. Потому что спасать нечего. Тень, что я стал, — это и есть я. Окончательно и бесповоротно. И никакая любовь, слепая или зрячая, не сможет превратить тень обратно в человека.

Он обернулся к ней. На его лице снова была та самая, знакомая, ледяная маска цинизма и отстранённости. Но теперь она выглядела хрупкой, как тонкий лёд над бездной.

— Теперь, мисс Хоторн, вы удовлетворили своё любопытство? Раскопали грязное бельё прошлого, нашли «объяснение»? Поздравляю. Надеюсь, это принесло вам утешение. А теперь… — он сделал резкий жест рукой в сторону двери, — убирайтесь. Из библиотеки. Из моего взгляд. Я устал от этого спектакля. От твоих попыток натянуть ярлык «исправимой трагедии» на то, что является просто… вечной, скучной, неизменной реальностью. Убирайтесь.

Элис сидела, ошеломлённая, сжав в руках дневник. Его слова били больнее, чем во время их прошлой ссоры. Потому что сейчас она понимала, откуда они шли. Из самого глубокого, самого тёмного страха. Он был как дикое животное, которое, просидев всю жизнь в клетке, боится выйти на волю, даже если дверь открыта.

Она медленно встала. Слёз не было. Была только леденящая пустота и понимание. Она нашла ключ. Но замок боялся открыться.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я уйду.

Она повернулась и вышла из библиотеки, плотно закрыв за собой дверь. Не для него. Для себя. Чтобы не видеть, как он стоит там, посреди комнаты, разбитый и гордый, защищая свою тюрьму как последнее, что у него осталось.