Книга Узник проклятого замка, страница 71 – Екатерина Мордвинцева

Элис не пошла в свою комнату. Она спустилась в кухню, где Людвиг молча чистил картошку. Он посмотрел на её лицо, на дневник в её руках, и ничего не спросил. Просто пододвинул стул.

— Он испугался, — констатировал Элис, садясь. Не как вопрос.

— Естественно, — ответил Людвиг, продолжая чистить. — Он боится этого больше, чем самой вечности в этих стенах. Вечность знакома. А что будет после… неизвестность. А неизвестность для того, кто знал каждый камень в этом доме триста лет, — самое страшное, что может быть.

— Что мне делать? — прошептала Элис, глядя на потухшую плиту.

— То же, что и всегда, — сказал Людвиг, откладывая нож. — Быть невыносимо земной. Быть сквозняком. Но теперь, возможно, не таким настойчивым. Дать ему время осознать, что ключ не только в ваших руках. Он и в его. И что дверь, возможно, открывается не наружу, а… внутрь. В него самого. А это самое страшное путешествие.

Элис кивнула. Она положила дневник на кухонный стол. Ключ лежал на виду. Но сила была не в нём. Сила была в желании его повернуть. А он… он предпочёл сделать вид, что ключа не существует. Что это просто кусок старого металла.

Она поднялась и пошла к выходу. На пороге обернулась.

— Людвиг?

— Да, мисс?

— Заварите ему чай. С мятой. И… не говорите, что это я просила.

Людвиг почти улыбнулся.

— Считайте, что это моя собственная, деспотичная инициатива.

Элис вышла в сад. Вечерний воздух был холодным. Она подошла к оранжерее, к тому месту, где они целовались. Ничего не изменилось. Разбитые стёкла, запах гнили. И память о том скрипе ворот, который так и не стал свободой.

Она посмотрела на дом. В окне библиотеки светился огонь камина. Он был там. Со своей тенью, которая была не на полу, а внутри. И теперь ей предстояла самая трудная часть: не заставить его принять её любовь. А заставить его принять возможность быть любимым. Заставить его душу «согласиться быть увиденной» во всей её трёхвековой, испуганной, язвительной, прекрасной неприглядности. Это было куда сложнее, чем сражаться с паутиной или печь булочки. Это была битва со страхом, который стал частью его личности.

И она не знала, хватит ли у неё на это сил. Но отступать было уже некуда. Она слишком далеко зашла. И слишком много увидела. В его душе. И в своей собственной.

Утро после изгнания из библиотеки началось для Элис не с уныния, а с холодной, ясной решимости. Он думал, что сможет отгородиться, оттолкнуть её, вернуться в привычную раковину отчаяния? Ошибался. Она прошла через слишком много: сквозняки, мышиные войны, распадающуюся плоть, лопнувшие струны и поцелуи в оранжерее. Её не спугнёшь словами, даже самыми жестокими. Особенно когда она понимала, что за ними стоит.

Она надела своё рабочее платье, но на сей раз не простое серое, а то самое, в котором танцевала вальс, правда, без корсета. Она заплела волосы в тугую, практичную косу, и её глаза горели не слезами, а стальным огнём.

Первым делом она отправилась не на кухню, а в кладовую с бельём. Она вытащила оттуда несколько комплектов менее затхлых занавесок — не парадных, а простых, льняных, когда-то бывших белыми, а теперь пожелтевших. Затем она взяла лестницу, ведро с мыльной водой (настоящее, с запахом хозяйственного мыла, которое она привезла с собой) и отправилась в Южную галерею — ту самую, где когда-то началась их война со сквозняком.