Книга Узник проклятого замка, страница 72 – Екатерина Мордвинцева

Она не стала спрашивать разрешения. Она действовала. Сперва она распахнула все окна настежь, несмотря на прохладный утренний воздух. Затем, взобравшись на лестницу, начала срывать тяжёлые, пыльные бархатные портьеры. Они падали на пол с глухим стуком, поднимая облака пыли. Солнечный свет, не встречая преград, хлынул в галерею, освещая залыпы вековой грязи и уныния.

Именно здесь её и застал Людвиг. Он стоял в дверях, наблюдая, как она, подобно богине возмездия со шваброй, низвергает символы мрака.

— Мисс Хоторн, — начал он, но его голос звучал не осуждающе, а скорее, устало-предсказуемо. — Мастер…

— Мастер может высказать свои претензии лично, — перебила его Элис, спускаясь с лестницы с охапкой тряпья в руках. — А пока я навожу порядок в моём доме.

Людвиг замер.

— Вашем… доме?

— Да, — твёрдо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я вычистила здесь каждый угол. Я выдраила полы, пока мои руки не покрылись мозолями. Я отвоевала бальный зал у паутины. Я накормила его обитателя булочками, когда он пытался уморить себя голодом. Я выслушала его историю и историю его сестры. Я даже пережила нашествие мышей, организованное им же. Я вложила в эти камни столько труда, столько… жизни, что теперь они принадлежат мне ничуть не меньше, чем ему. Так что выгонять меня — дурной тон. Я не уйду. Пока сама не решу. А я пока не решила.

Она говорила это не с вызовом, а с простой, непреложной уверенностью. Она не была больше гостьей или наёмной работницей. Она стала частью Вальдграфа. И частью его проклятого хозяина, хотит он того или нет.

Людвиг смотрел на неё несколько секунд, потом медленно кивнул, и в уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение.

— Как скажете, мисс. Только, умоляю вас, не снимайте портьеры в Красной гостиной. Портрет графини Изабеллы очень чувствителен к ультрафиолету. И сквознякам.

— Не сниму, — пообещала Элис и снова полезла на лестницу, чтобы повесить свежие, выстиранные и просушенные на сквозняке занавески. Они были тонкими, почти прозрачными, и пропускали свет, делая галерею не яркой, но светлой. Это уже было победой.

После галереи её энергия не иссякла. Она принялась за мелкий, но настойчивый саботаж. Она вынесла на солнце подушки из библиотеки (под предлогом проветривания от книжной пыли). Переставила мебель в утренней гостиной так, чтобы кресла стояли у окна, а не в тёмном углу. Даже в его кабинет, пока он не выходил, она зашла и переставила письменный набор, положив рядом с ним не чернильницу, а маленькую веточку подснежника в стакане воды.

Но главный удар она нанесла вечером, когда силы начали сдавать, а в душе зашевелилось одиночество и сомнение. Она пришла в Красную гостиную, где в сумерках портреты выглядели особенно таинственными и молчаливыми. Она села на пол перед камином (не растопленным) и, обхватив колени, начала говорить. Вслух.

— Вам, наверное, смешно, — сказала она, глядя на ряд надменных лиц. — Или жалко. Я здесь барахтаюсь, как рыба на берегу, а ваш потомок… он просто испугался. Испугался, что его спасут. Глупо, да?

Она ожидала лишь мысленного шёпота, к которому привыкла. Но в этот раз ответ пришёл… иначе.

Сначала раздался грубый, хриплый бас, исходящий, казалось, от портрета воина в доспехах с внушительными усами: