Книга Узник проклятого замка, страница 85 – Екатерина Мордвинцева

— Пойдём, — согласился он, и они вместе повернулись спиной к воротам, которые больше не были границей его мира, а стали просто воротами в его старый дом. И сделали первый шаг по лесной тропе, ведущей в неизвестность, в будущее, в жизнь. Его тень и её тень слились в одну на земле, и солнце, поднимаясь выше, освещало им путь.

После того как полиция уехала, забрав с собой жалкое подобие барона и его людей, в Вальграфе воцарилась странная, подвешенная тишина. Не та, что была раньше — густая, давящая — а лёгкая, зыбкая, как воздух после грозы, когда грома уже нет, но эхо ещё висит в ушах. Дом зализывал раны: потухшие свечи, пыль, осколки стекла, следы копоти от чёрного света. Но главное изменение было невидимым: сама ткань проклятия, треснувшая от крика души Адриана, теперь вибрировала тонкой, почти музыкальной дрожью, предвещающей либо полный разлом, либо… мучительную агонию.

Адриан ощущал это каждой клеткой. Это было похоже на то, как будто огромный, ржавый замок внутри него сломался, но дверь ещё не распахнулась, а лишь приоткрылась на тяжёлую, скрипучую щель. И за ней была бездна. Не тьма, а ослепительный, пугающий свет неизвестности.

Он не мог сидеть на месте. Он бродил по залам, по коридорам, по саду в пределах ограды. Его пальцы касались знакомых поверхностей — резного дуба перил, холодного мрамора камина, шершавой коры старого клёна у ручья — будто прощаясь, или, может, пытаясь взять с собой частичку этого мира в тот, что ждал за воротами.

Элис дала ему это время. Она занималась тем, что умела делать лучше всего в минуты стресса: наводила порядок. Не тотальный, а тихий, ритуальный. Она подмела осколки в холле, принесла свежие свечи, сварила на кухне крепкий, почти чёрный чай. Она чувствовала его смятение, его страх, и её сердце сжималось от сострадания и… гордости. Он дошёл до края. Теперь ему предстояло прыгнуть.

Сгустились сумерки, а затем наступила ночь. Самый долгий вечер в его жизни. И в её. Он пришёл в библиотеку, где она сидела, чиня разорванный при драке переплёт одной из книг (бессмысленное, но успокаивающее занятие). Он стоял в дверях, молча, пока она не подняла на него глаза.

— Я не могу… — начал он и запнулся. — Я не могу быть один. Сегодня. Но я также не могу… говорить о завтрашнем дне. Как будто это сглазит.

— Тогда давайте не будем говорить о завтрашнем дне, — просто сказала Элис, откладывая книгу. — Давайте говорить о чём угодно. Кроме этого.

Он вошёл, опустился в кресло напротив. Камин тлел, отбрасывая тёплые блики на его всё ещё бледное лицо. Сначала они сидели молча. Потом он начал говорить. Не о проклятии, не о страхе. О чём-то другом.

Он рассказал ей о том, как в детстве учился играть на клавесине и ненавидел метроном, но учитель заставлял. Как однажды он подложил метроному подушку, чтобы заглушить стук, и был наказан стоянием в углу с нотами на голове. Он рассказывал о своей сестре, Элизе, как она однажды принесла в дом лягушку, спрятала её в карман его лучшего камзола, и лягушка выпрыгнула прямо во время визита важного гостя. Он улыбался, рассказывая это, и улыбка была не горькой, а настоящей, живой.

Элис отвечала своими историями: о том, как в детстве пыталась испечь торт на день рождения отца и перепутала соль с сахаром; о том, как их пекарню однажды посетил заезжий актёр и оставил автограф на стене, который мама так и не решилась закрасить; о простых, земных радостях и неудачах, которые теперь казались такими драгоценными.