Книга Узник проклятого замка, страница 86 – Екатерина Мордвинцева

Они говорили о книгах. Он — о философских трактатах, которые читал от скуки в первые столетия заточения. Она — о романах, которые любила перечитывать, сидя у печки в родительском доме. Они спорили о музыке: он доказывал превосходство барокко, она отстаивала простые народные мелодии. Спорили беззлобно, с лёгкостью, которая была возможна только между людьми, пережившими вместе нечто большее.

Ночь тянулась, но не давила. Она была наполнена словами, тишинами, взглядами. В какой-то момент Людвиг принёс им вино (настоящее, из подвала, не для храбрости, а для тепла) и печенье, и удалился с почти незаметным кивком.

Ближе к рассвету, когда за окнами библиотеки серый свет начал бороться с темнотой, Адриан вдруг встал и подошёл к стоявшему в углу клавесину (меньший, чем рояль в музыкальной гостиной, но не менее старый). Он не садился за него с той ночи, когда лопнула струна.

— Я… написал кое-что, — сказал он, не глядя на неё, проводя пальцами по клавишам, не нажимая. — Недавно. Вернее, начал давно, а закончил… после того как ты заболела. Это не законченная вещь. Просто… обрывки. Наброски.

Элис замерла, смотря на его профиль, освещённый единственной свечой на инструменте.

— Для рояля?

— Нет, — он покачал головой. — Для клавесина. У него… другой звук. Более отстранённый, но и более честный. Как капельки воды. — Он наконец сел. — Это… о сквозняке. О том, как он врывается в застоявшийся воздух. Сначала — назойливо, раздражающе. Потом… становится частью гармонии. Без него уже невозможно.

Он положил пальцы на клавиши и начал играть.

Музыка не была громкой или виртуозной. Она была тихой, переливчатой, как тот самый ручей в саду, но сложнее. В ней были отголоски его привычной печали, но поверх неё — лёгкие, почти шаловливые пассажи, напоминающие смех, шорох тряпки, шум ветра в распахнутом окне. Были там и тёплые, медленные аккорды, похожие на запах корицы и тёплого теста. Это была музыка-портрет. Портрет её. Невыносимо земной, упрямой, живой.

Элис слушала, и слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз они были сладкими. Он видел её. Не просто горничную, не спасительницу. Он видел самую её суть и превратил её в музыку. Это был самый искренний, самый личный подарок, который кто-либо мог ей сделать.

Когда последние ноты затихли, в библиотеке воцарилась тишина, полная смысла. Адриан не оборачивался, его руки всё ещё лежали на клавишах.

— Я назвал её «Вариации на тему сквозняка и упрямства», — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая, неуверенная улыбка.

— Она прекрасна, — прошептала Элис. — И… немного смешная. В самом конце, там, где эти скачущие ноты…

— Это ты, когда спотыкаешься о ковёр, но делаешь вид, что так и задумано, — сказал он, оборачиваясь. Его лицо в полумраке было усталым, но светлым. — Я рад, что ты уловила.

Он встал и подошёл к окну. За стеклом небо светлело.

— Скоро рассвет, — сказал он. — Пора.

Они вышли из дома вместе. Воздух был ледяным, предрассветным, и он обжигал лёгкие. Но для Адриана даже этот холод был чудом — ощущением, а не воспоминанием.

Их уже ждали. Неожиданно, но закономерно.

На крыльце, в своём безупречном, хоть и потрёпанном фраке, стоял Людвиг. Его лицо было непроницаемым, но в руках он держал не поднос, а простой шерстяной плед.