Книга Узник проклятого замка, страница 89 – Екатерина Мордвинцева

Он остановился у первого же крупного дерева — старого дуба с корой, изборождённой глубокими трещинами. Он отпустил её руку и прикоснулся к коре ладонью. Провёл по ней медленно, с изумлением, как слепой, впервые увидевший текстуру. Он закрыл глаза, чувствуя под пальцами шершавость, холод, жизнь.

Потом подул ветер. Не тот слабый сквозняк, что гулял по коридорам Вальграфа, а настоящий, лесной ветер. Он зашумел в вершинах сосен, зашелестел прошлогодней листвой, донёс запах далёкого дыма (может, из деревни) и чего-то цветущего. Ветер трепал волосы Адриана, забирался под воротник его сюртука.

Он вздрогнул и открыл глаза. Не от холода. От ощущения. Он повернул голову навстречу ветру, и на его лицо упали солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь листву. Он стоял так несколько минут, абсолютно неподвижный, вслушиваясь, впитывая, ощущая.

Элис наблюдала за ним, и её сердце переполнялось нежностью. Он не ликовал. Не бежал с криками радости. Он… учился. Его душа, отвыкшая от мира за три столетия каменного сна, медленно, с опаской просыпалась и начинала ощупывать реальность, как новорождённый.

Он прошёл ещё немного, потом снова остановился. Посмотрел на неё. Его лицо было серьёзным, почти растерянным.

— Он… громкий, — произнёс он наконец, и это была не жалоба, а констатация открытия.

Элис поняла. Он говорил не о конкретном звуке. О мире. О свободе. Она была полна красок, запахов, тактильных ощущений, звуков — всего того, от чего он был отгорожен и что он сам подавлял в себе. Это был шквал. Поток. И для ушей, привыкших к тишине склепа, это был оглушительный рёв жизни.

Она рассмеялась. Легко, звонко. Её смех вторил шелесту листьев и пению проснувшейся где-то птицы.

— Да, — согласилась она, снова беря его за руку. — Он громкий. И яркий. И пахуч. И иногда колючий. И ты привыкнешь. Потому что ты теперь часть этого громкого мира.

Он посмотрел на их сплетённые пальцы, потом поднял глаза на неё. И в его взгляде, среди остатков страха и изумления, вспыхнула искорка знакомой иронии, но теперь смягчённой, тёплой.

— Часть громкого мира с невыносимо земной попутчицей. Что может быть страшнее?

— О, много чего, — парировала она, улыбаясь. — Например, мышиные войны. Или моя первая попытка испечь торт.

Он фыркнул, и они снова пошли вперёд, держась за руки. Тень Адриана, длинная и уверенная, скользила по земле рядом с её тенью. Лес принимал их. Дорога вела вперёд. А Вальграф оставался позади — не как забытая тюрьма, а как тихий, величественный свидетель начала новой, громкой, страшной и прекрасной главы.

Прошёл год. Ровно один год с того утра, когда тень впервые легла на лесную тропинку за воротами.

Поместье Вальграф всё ещё стояло на своём утёсе, его каменные башни всё так же впивались в небо. Но если бы кто-то из тех, кто знал его раньше, увидел его теперь, он бы поразился перемене. Не в архитектуре — камни остались камнями. Перемена была в атмосфере. Дом казался… выдохнувшим.

Окна, когда-то слепые от пыли и тяжёлых портьер, теперь пропускали свет. Не все, конечно — некоторые залы по-прежнему хранили свою таинственную полутьму, — но в жилых покоях, в библиотеке, даже в бальном зале, стёкла были вымыты, а занавески (лёгкие, льняные) раздвинуты. Солнечные лучи лежали на отполированном паркете и древних коврах, оживляя краски, которые, казалось, давно угасли.