Книга Узник проклятого замка, страница 90 – Екатерина Мордвинцева

Сад, тот самый дикий, заросший сад, пережил настоящую революцию. Его не превратили в вылизанный французский парк — это было бы кощунством. Но он был… укрощён. Дорожки расчищены, кусты подстрижены ровно настолько, чтобы не закрывать вид на ручей. Розы, те самые, что зимовали под соломой, теперь цвели буйными, ароматными кустами у оранжереи. Кто-то (скорее всего, Людвиг, тайно и с неохотой) подкармливал птиц, и их пение стало постоянным звуковым фоном, заглушающим былые скрипы.

Даже воздух внутри пах иначе. Не только пылью и старой древесиной, но и свежей выпечкой, травами, которые сушили для чая, и воском от новых, не коптящих свечей.

В музыкальном салоне, где когда-то лопнула струна, теперь часто звучала музыка. Не только скорбные или яростные сольные партии. Чаще — дуэты. Адриан за роялем, его пальцы, больше не дрожащие от отчаяния, извлекали из инструмента сложные, прекрасные мелодии. И к ним, порою робко, порою фальшиво, присоединялся другой звук — флейта.

Элис училась. Ужасно. Её первый звук на инструменте, подаренном Адрианом, напоминал скорее крик обиженного гусёнка, чем музыку. Он тогда фыркнул: «Ну что ж, у сквозняка появился голос. И он, как и следовало ожидать, пронзительный и непредсказуемый». Но он учил её. Терпеливо, со снисходительными ухмылками и иногда — настоящими приступами смеха, когда у неё особенно безнадёжно «заваливалась» нота. Эти дуэты были не для посторонних ушей. Они были для них. Для смеха, для общения на языке, который стал их общим.

Людвиг… Людвиг претерпел, пожалуй, самую разительную метаморфозу. Из дворецкого-призрака, хранителя вазы и баланса, он превратился в управляющего вполне себе живого, хоть и эксцентричного поместья. Он по-прежнему был сух, язвителен и передвигался бесшумно. Но теперь его ворчание было другим. «Содержать «открытый дом», — бурчал он, вытирая очередной поднос до зеркального блеска, — это не занятие для здравомыслящего человека. Пыль оседает втрое быстрее. Приходится заказывать провизию впятеро больше. И этот постоянный шум…»

Но «открытый дом» был его тайной гордостью. Потому что «шум» означал жизнь. Иногда в Вальграф приезжали гости. Не светские бездельники вроде барона (того, кстати, осудили за покушение на грабёж и попытку поджога, и его земли отошли… в казну, к его неописуемой ярости). А другие: местный пастор, интересовавшийся историей библиотеки; врач из города, с которым Адриан мог подискутировать о достижениях современной медицины; даже несколько учёных-историков, получивших разрешение изучить архивы. И каждого Людвиг встречал с ледяной вежливостью, но обязательно, в какой-то момент экскурсии, «случайно» проводил мимо витрины со своей коллекцией серебряных подносов.

— А вот этот, — говорил он, указывая на один, со слегка вмятиной, — обладает особой… исторической ценностью. Был использован для отражения одной не вполне адекватной угрозы.

Гости не понимали, о чём он, но кивали, впечатлённые блеском и его таинственным тоном.

Именно такое утро было сегодня. Раннее, весеннее. Солнце только-только тронуло верхушки башен. В доме царила тишина, нарушаемая лишь храпом где-то на кухне старого пса, которого Элис подобрала в лесу и которого Людвиг, к собственному ужасу, тайно подкармливал колбасой.