Книга Сияние вечного пламени, страница 209 – Пенн Коул

В итоге в последние несколько Домо-приемов меня обхаживали, как новорожденную. Гости восторгались моей красотой, пели дифирамбы о моем уверенном поведении на балу, заваливали меня безделушками, шелками, предметами искусства. В Люмносе жили знаменитые на весь Эмарион художники, мастера, ремесленники, и теперь я могла выбирать из лучших умельцев королевства.

Сегодня мое расположение завоевывалось жемчугами и изумрудами. Дом Бирнум специализировался на драгоценностях, и в зал собраний принесли коллекцию воистину ослепительной красоты. Главы Дома, зеленоволосые близнецы, по очереди трещали о том, какой прекрасной королевой я наверняка стану, и об «особом совместном будущем» наших двух Домов.

В другой ситуации я радовалась бы роскоши, о которой когда-то и мечтать не могла, или смешила бы Теллера до слез, рассказывая, как меня хвалят за грацию и элегантность.

Вместо этого каждый комплимент имел противоположный эффект. Каждый становился подношением ложному идолу, подтверждением моей ничтожности, комком земли, глубже закапывающим меня в самовырытую могилу.

Невозможно было не представлять на моем месте Лютера. Он четко понимал бы, как нужно отвечать и как вести себя; как смиренно принимать лесть и как с легкостью отвечать на угрозы. У него имелись правильное происхождение, правильное воспитание, правильные манеры и даже правильный цвет глаз. Для него Период Оспаривания стал бы простой формальностью – исполнением давнего обещания.

Лютер стал бы королем, которого хотят Потомки. Королем, который нужен королевству.

Возможно, через несколько дней он им станет.

Я села поудобнее и украдкой обернулась, не удивившись его пристальному взгляду, устремленному на меня.

Лютер прикрывал мне тылы. Ждал моей команды.

В эти дни мне претило на него смотреть. Претило находиться в его присутствии, под его постоянным наблюдением. Претило, что Лютер больше не подначивает меня и не осаживает на свой тихий, умный лад. Претила боль, которую я видела, каждый раз перехватывая его взгляд. Претило, что в глубине души мне хотелось его простить. А еще сильнее, что вопреки душевным страданиям мне хотелось его утешить и вернуть ему на лицо улыбку, которой я когда-то дорожила.

Мне претило то, что я по нему скучала. Что истосковалась по его сарказму. Что больше не провоцировала Лютера на разговоры, в которых была половина спора, половина флирта. Что у Лютера теперь не было причины класть ладонь мне на спину, а у меня – повода брать его под руку и льнуть к нему, наслаждаясь теплом и безопасностью.

Претило, что ночами, когда одна лежала в постели, испуганная и тоскующая по крепким объятиям, которые дали бы мне силу со всем справиться, я представляла не ласковые медово-карие глаза, а задумчивые серо-синие.

Глаза, в которые, как я вдруг поняла, я смотрела слишком долго, чтобы счесть мой интерес невинным. Глаза, которые сейчас взирали на меня из-под вопросительно поднятых бровей.

— Ваше Величество?

— А? – Я отвернулась от Лютера и резко выпрямила спину. – Что? То есть я… – Пришлось откашляться и показать на гору драгоценностей на соседнем столике. – Прошу прощения, я… ну… отвлеклась на те чудесные изумруды. Они такие… красивые и такие… такие зеленые.

Близнецы отреагировали синхронно – две сияющие улыбки растянулись до двух пар сияющих глаз.