Книга Сияние вечного пламени, страница 252 – Пенн Коул

До меня донеслось фырканье Тарана, и я закусила щеку, чтобы не улыбнуться.

— Если испытание выявит, что вы недостойны… да смилостивится она над вашей душой.

По трибунам прокатился гул: это тысячи Потомков кулаками били себе в грудь в медленно нарастающем ритме.

Только это было не приветствие, а боевой клич Потомков. Призыв к кровопролитию.

Удары становились все громче и быстрее, учащая мне пульс. Гул достиг крещендо и стих, а стук сердца еще отдавался у меня в ушах.

— Дома Люмноса, – громко начал Реми, – время пришло. Призываю каждый из Домов принять решение. Вы оспорите права нашей королевы или преклоните перед ней колени?

Ропот стих. Рты закрылись, тела замерли – казалось, даже ветер затаил дыхание. Абсолютная тишина воцарилась на арене, когда моя жизнь повисла на волоске.

Я не осмеливалась взглянуть на Дома из опасения их спровоцировать. Я не смотрела на Реми, не желая доставить ему удовольствие, показав свой страх; а на брата не смотрела, потому что невыносимо было видеть хрупкую надежду в его глазах.

Поэтому я посмотрела вверх.

Я никогда прежде не молилась Клану, по крайней мере, конкретно ему. В самые тяжелые минуты я отчаянно молилась любому божеству, которое могло меня слышать, но ни разу не взывала к святой покровительнице, которая вырвала меня из смертной безвестности и швырнула прямо в этот кипящий котел.

Прищурившись, я посмотрела на яркие лучи солнца, потом закрыла глаза и обратилась к тьме моей души.

Свет и тени, две стороны магии Люмнос.

И то и другое понимается неправильно, но, хотя мы часто бежим от теней непонятного навстречу ясности дня, свет может ослепить и обжечь, а тени – защитить и успокоить. На заре и в сумерках, когда свет и тени встречаются, умиротворение максимально.

«Люмнос! – беззвучно позвала я. – Будем честны, мы никогда с тобой особо не ладили. Почти уверена, ты со своими братьями и сестрами сейчас хохочешь надо мной до упаду. Но я верю Лютеру, а Лютер верит в тебя. Он думает, ты хочешь, чтобы я помирила Потомков и смертных. Не знаю, правильно ли ты меня выбрала, но готова постараться. Если впрямь такова твоя воля, дай мне знак. Позволь уйти отсюда без Оспа…»

— Я оспариваю ее права.

Вот дерьмо!

Я открыла глаза и повернулась на голос.

— От имени Дома Жислен я, Рон Жислен, желаю оспорить права Дием Корбуа, ибо считаю ее недостойной носить корону.

Какое-то время я не воспринимала ничего, кроме группы, собравшейся вокруг Рона, сравнительно маленькой семьи, сидевшей за золотым гербом своего Дома.

Дом Жислен?

Слабейших из Двадцати Домов; Дом, который на Оспаривании не выигрывал ничего, рискуя абсолютно всем; единственный Дом, которого, по всеобщему мнению, я могла не бояться?

Я сосредоточила внимание на Оспаривающем, и мое бешено бьющееся сердце остановилось. Мужчина был высокий и худощавый, с блестящими белокурыми волосами, светлой кожей и красивым лицом, испорченным постоянным ехидным выражением.

Но в голубых глазах скрывалось не только ехидство. В них были сомнение и страх. Потому что он узнал меня так же точно, как я его.

После нашей последней встречи – в темном проулке Райского Ряда, где у меня на глазах, вопреки моей мольбе о пощаде, он хладнокровно убил сына-полукровку и смертную любовницу, Рон ушел в крови, а я живой, – такую развязку ни он, ни я предугадать не могли.