Книга Зов чёрного лебедя, страница 182 – Мария Устюженко

Она приподняла подушку и с трудом села, чувствуя себя так, как будто по ней уже не повозки катались, а топтались великаны, потом внимательнее оглянулась и поняла, что её сумку от Ингрид не принесли, а сменную одежду не оставили. Пришлось накрываться вновь, обернувшись одеялом до шеи и оставляя на свободе только руки.

Мирослава заприметила сначала на табуретке возле тумбочки свой пиджак, который одним своим видом подарил ей какую-то уверенность, а на нём портсигар и мундштук, но не убранный в тубу, как будто кто-то достал его и специально положил перед ней. Также там стоял глиняный стакан с красивыми цветастыми узорами, и Мирослава почувствовала невероятную жажду и неприятное ощущение, от которого хотелось скорее избавиться — у неё во рту остался привкус песка. Так как сил у неё было немного, то ей пришлось выбирать между желанием утолить жажду и покурить. Для последнего требовалось чересчур много усилий, поэтому выбор пал на первое.

Предполагая, что в стакане вода, она уверенно взяла его и залпом осушила, почувствовав мимолётное облегчение. Затем до неё добралось послевкусие — она славно поела мокрую землю со сладким вареньем. Скривившись и поставив стакан на место, она вновь улеглась, признавая, что, несмотря на отвратный вкус, это питьё жажду утоляло отлично. Мирослава предположила, что это какой-нибудь травяной настой Ингрид.

Если не лукавить, то ей даже нравилась идея поваляться подольше, ибо мышцы нещадно тянуло, резкие движения вынуждали морщиться, а мозгу был необходим покой, а пение птиц и звуки сельской жизни, лившиеся с улицы, были радостью для ушей — приятно было знать, что жизнь не нарушила своё течение после того, что случилось вчера.

Но чуть погодя пришёл голод и нарушил мечты о покое. Мирослава решила, что если и страдать, то хотя бы со смыслом, поэтому мысленно вернулась к теме, которая прямо-таки жаждала, чтобы её впустили в голову и со всех сторон разглядели.

Наверное, даже хорошо, что она не застала Вяземского возле своей постели, потому что после того, как он сообщил бы новости наверняка к ним пришла бы неловкость. По крайней мере ей казалось, что присутствие Мстислава заставит её смутиться, ведь вчера она стала его хозяйкой. Не совсем по доброй воле — ведь она почти его принудила и, наверное, временно, но всё же Мирославу это волновало. Было в этом статусе что-то интимное и возвышенное одновременно. Но почему это вообще вызывало в ней такие чувства?

Она стала задумчиво перебирать пальцами распущенные волосы, которые были немного влажными — ей даже их промыли. Наверняка Марта постаралась. В груди у Мирославы пустое пространство стало медленно и тягуче наполняться теплом, как будто кто-то лил из бочки мёд. А когда она вновь подумала о Мстиславе, это тепло превратилось в жар — такой же, какой был в бани, когда Ингрид старательно вытравляла болезнь из её организма.

Всё это время у неё не было возможности обдумать это необъяснимое желание прикоснуться к Вяземскому или ощущение безопасности рядом с ним. Прежде, рядом с мужчинами она такого не чувствовала. До работы в редакции ей нужно было проявлять невероятную осторожность и предусмотрительность во время вечных подработок и поздних возвращений. Она никому не доверяла, боялась и не принимала саму себя — откуда взяться романтики? Став немного старше, ей стало легче находиться в мужском обществе, потому что она поставила между собой и мужским полом непробиваемую кирпичную стену — тогда она уже досыта испила чашу, наполненную пренебрежением и неуважением к женщинам. А во время работы в редакции, когда она уже поуспокоилась и сблизилась с Анатом Даниловичев, ей тоже было особо не до любви — для того, чтобы удержать место приходилось много трудиться, но хоть это и был порой бессмысленный труд, он всё равно отнимал много сил.