Книга Лотос и роза, страница 75 – Марья Зеленая

Нет! Она не может так думать. Это грех. Она не имеет права мечтать о другом мужчине, пока лежит под своим мужем.

Но образ не уходил.

Юньфэй в саду. Почти-прикосновение его руки к ее щеке. Что бы случилось, если бы он прикоснулся? Если бы она это позволила...

«Нет! — яростно твердила она себе. — Нельзя! Невозможно! Неправильно!»

Но тихий голос внутри нашептывал: «С ним все было бы по-другому».

Ричард застонал и обмяк на ней, тяжелый, как мешок с песком. Через несколько секунд он перекатился на бок, и захрапел.

Использовал и забыл.

Виктория лежала, не смея шевельнуться. Слезы стекали по вискам на подушку — беззвучные, горькие. Не от физической боли — она к ней привыкла. От осознания.

Она такая же пленница, как и те двадцать женщин на складе. Разница лишь в том, что ее тюрьма позолочена. Ее цепи называются «брачными узами». Ее тюремщик может делать с ней все, что захочет, потому что закон, общество, церковь — дали ему это право.

Виктория повернула голову и посмотрела на Ричарда. Он спал, раскинувшись на спине, из приоткрытого рта вырывался храп. Сытый хищник. Отвращение поднялось волной, такой сильной, что Виктория едва сдержала тошноту.

Она тихо выскользнула из кровати. Надела ночную сорочку и подошла к умывальнику. Налила воды в таз из кувшина — холодная, но так даже лучше. Взяла чистую ткань.

Задрав подол сорочки, она начала обтирать себя влажной тканью — между ног, бедра, живот. Движения были быстрыми, яростными. Его семя. Его запах. Его прикосновения. Нужно смыть, очиститься, стереть.

Но ничего не менялось. Она все так же чувствовала его на себе. В себе.

Виктория оперлась о край умывальника, уронив мокрую ткань. В темном зеркале отражалось ее бледное лицо — призрак, пойманный в стекле.

Быть может, Юньфэй уже прочитал записку. Двадцать женщин на складе в Цаоду — он попытается их спасти. Быть может, у них еще есть шанс.

А у нее?

Виктория посмотрела на кровать, где храпел Ричард. Завтра он проснется. Может, будет в хорошем настроении — похвалит ее платье, поцелует в лоб. А может, найдет повод упрекнуть, отругать или даже избить. Никогда не знаешь заранее. И она будет угадывать его настроение, подстраиваться, быть покорной женой.

Снова и снова. Год за годом. День за днем.

Она его жена, его собственность, и выхода нет. Даже если Юньфэй спасет тех женщин — а она? Она останется здесь. В этом доме. С этим человеком.

Навсегда.

Глава 17. Ночь освобождения

Лян сидел за столом в своей комнате над лапшичной, держа в руке перо. Перед ним лежал лист бумаги — не китайской, тонкой и мягкой, а европейской — гладкой, сухой. Рядом стояла чернильница с чернилами, какими писали англичане.

Лян обмакнул перо.

«Капитан,

Ищите свой товар в поместье мандарина Туна в Цзядине.

Доброжелатель».

Лян поставил точку, взглянул на записку. Чернила влажно блестели в свете свечи. Цзядин располагался к северо-западу от Шанхая — в противоположной стороне от Цаоду. Остается надеяться, что Кэрроу поверит и явится к мандарину с обвинениями.

Когда два тигра дерутся, умный охотник ждет в стороне. Пусть грызутся. Это поможет выиграть время. День, два — достаточно, чтобы женщины исчезли, растворились в деревнях вверх по реке.

А главное — отвлечь внимание от настоящего источника утечки.