Книга Лотос и роза, страница 95 – Марья Зеленая

— Сестра? Где она сама? Почему не пришла?

— Стыдится, — Лян опустил голову еще ниже. — Лицо обгорело. Не хочет, чтобы люди видели. Просила меня купить. Что-то недорогое.

Старуха тяжело поднялась. Крошечные стопы несли ее неуверенно — покачивалась, как лодка на волнах. Она начала снимать одежду с веревок, бросать на прилавок.

Синяя куртка — простая, потертая, с застежкой на тканевые узлы. Широкие черные штаны с поясом на завязках. Две рубашки — хлопок выцветший, но чистый.

Торговка сгребла все в кучу, посмотрела на Ляна.

— Что еще?

Лян сделал глубокий вдох, собираясь. Самое трудное впереди.

— Еще нужно... — жар подступил к лицу. — Белье.

Старуха фыркнула, но полезла в ящик под прилавком. Достала дудоу — ромбовидный кусок ткани с завязками. Бросила рядом с курткой.

Лян смотрел на эту интимную вещь и чувствовал, как горят уши. Представил, как Виктория наденет это, завяжет тонкие тесемки…

Быстро отвел взгляд.

— Два, — выдавил он. — Нужно два. Для смены.

Старуха захихикала. Достала второй дудоу, швырнула на прилавок. Смущение покупателя явно ее забавляло. Мужчина, покупающий женское белье — редкое зрелище.

— И штаны, — добавил Лян. — Тонкие, нательные. Две пары.

Быстрее. Быстрее с этим закончить.

Старуха хмыкнула, полезла обратно в ящик. Достала две пары светлых хлопковых штанов.

— Триста вэней за все.

Лян кивнул, не глядя на нее. Уши все еще горели.

Она будет носить это на голом теле. Этот дудоу, эти штаны.

Он заставил себя думать о практичном.

— Еще шляпа. С широкими полями, от солнца. И платок, чтобы лицо закрывать.

Старуха, все еще посмеиваясь, сняла с крюка грубо сплетенную шляпу — такие носили работницы на рисовых полях. Достала из корзины выцветшую хлопковую ткань.

— Еще нужна обувь.

Торговка оживилась. Повернулась к лотку, где рядами стояли туфельки. Маленькие, изящные — для перевязанных ног.

Она взяла пару — не больше детской ладони, украшенные цветочным узором.

— Вот, — с гордостью поставила на прилавок. — Лучше на всем рынке на найдешь. Четыреста вэней.

Лян посмотрел на туфельки. В них поместилась бы стопа пятилетнего ребенка, но не европейской женщины с большими, не перевязанными ногами.

— Нет, — извиняющимся тоном сказал он. — Нужно... для больших ног.

Тишина.

Долгая, тяжелая тишина.

Старуха медленно подняла взгляд от туфелек. Смотрела на Ляна сначала с непониманием, потом с нарастающим отвращением.

— Для больших ног? — переспросила она. В голосе — презрение, густое, как грязь.

— Моя сестра... — Лян опустил голову так низко, что подбородок почти касался груди. — Мы из деревни. Бедная семья. Ей пришлось работать в поле…

Торговка скривилась, будто он сказал что-то непристойное. Посмотрела на свои крошечные ножки в расшитых туфельках. Потом снова на Ляна.

— Большеногая, — процедила она. — Как мужик.

Она порылась под прилавком, ворча себе под нос. Достала пару туфель. Черные, простые, без единого украшения. Толстая подошва, грубая ткань. Обувь для тех, кому приходится работать.

— Вот. Для большеногих. Двадцать вэней.

— Беру.

Старуха сложила покупки в узел — быстро, брезгливо, не глядя на него.

Лян расплатился, взял сверток и быстро вышел из лавки.

* * *

Лапшичная дяди Вэня встретила его запахом кипящего бульона и жареного лука. Полупустая в это время дня — только старик в углу цедил чай сквозь редкие зубы, да двое мужчин тихо переговаривались у окна.