Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 63 – Мира Аллен

— Каравай без художественного надзора нельзя, — объявила Клава и попыталась протиснуться вперёд.

Марья поймала её за край гирлянды.

— Каравай сейчас без болотного надзора прекрасно обойдётся.

— Но если его украсить ряской…

— Я украшу тобой печную трубу.

— Поняла. Наблюдаю издалека.

Внутри было жарко. У стола стояли Параска, Ульяна, ещё несколько женщин и староста, который выглядел так, будто уже пожалел, что пришёл руководить. На широком деревянном столе лежал каравай.

Огромный. Румяный. Круглый. Украшенный косами из теста, пшеничными колосьями и узорами, которые с первого взгляда могли показаться праздничными.

Со второго становилось ясно: они шевелятся.

По золотистой корке тянулись тонкие корневые прожилки. Они медленно ползли под запечённой поверхностью, вспухали, исчезали и снова появлялись, будто хлеб дышал чем-то чужим.

Одна из бабок робко сказала:

— Может, это знак плодородия?

Марья посмотрела на неё.

— Если хлеб шевелится сам, это знак, что его нельзя есть.

Клава высунулась из-за плеча старосты.

— Зато как живо смотрится.

— Клава.

— Молчу. Художественно страдаю.

Велеслав подошёл к столу. Люди расступились перед ним без слова. Он наклонился к караваю, и нить на его запястье вспыхнула слабым зелёным светом. Корни на хлебе тут же зашевелились быстрее.

Марья встала рядом, но не дала Велеславу закрыть её собой.

— Что это?

— Вторая часть обряда, — сказал он тихо. — Если каравай разломят и поделят между людьми и лесом, связь укрепится. Уже не только кругом, но и деревней.

Марья медленно повернулась к Параске.

— Кто замешивал тесто?

Параска вдруг перестала быть распорядительницей праздника и стала обычной женщиной, которая поняла, что, возможно, слишком охотно взялась за чужое чудо.

Все посмотрели к печи.

Там стояла Агафья.

В светлом платке, спокойная, мягкая, с доброй улыбкой. Будто не она коснулась венка у колодца. Будто не она попросила у домового нитку и волос. Будто на столе перед ними лежал обычный свадебный хлеб, а не корневой знак, замешанный на чужом согласии.

— Не бойтесь, дети, — сказала она. — Старые обряды иногда выглядят страшно, когда не понимаешь их пользы.

Марья шагнула вперёд.

— А когда понимаешь — ещё страшнее.

Агафья вздохнула, как вздыхали деревенские женщины, глядя на упрямого ребёнка.

— Марьюшка, ты всегда режешь словом раньше, чем слушаешь.

— А вы всегда трогаете чужие венки раньше, чем спрашиваете разрешения?

В комнате стало совсем тихо. Даже каравай словно притих, но корни под коркой не остановились.

— Ты упрямая, — сказала Агафья мягко. — Велеслав одинок. Лес и деревня давно стоят спиной друг к другу. Старый союз мог бы вернуть равновесие.

— Моё согласие где?

Агафья посмотрела на неё почти печально.

— Иногда человек не знает своего счастья, пока судьба не подведёт его к нему.

— Моё счастье не ходит через свах с чужими волосами.

Велеслав заговорил, и голос его был низким, спокойным, но в нём слышалась такая сила, что огонь в печи пригнулся.

— Старые союзы не заключаются обманом.

Агафья повернулась к нему. Впервые её мягкость дала трещину, и под ней мелькнуло что-то острое, больное.

— А если добровольно никто не идёт? Если все берегут себя, а граница гниёт? Что тогда, хозяин бора?

— Тогда границу чинят, — ответила Марья. — А не крадут у людей волю и не называют это равновесием.