Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 64 – Мира Аллен

— Ты не понимаешь, что можно потерять.

— Зато понимаю, что у меня пытались забрать.

Агафья опустила глаза к караваю.

— Иногда ради общего приходится пожертвовать личным.

— Очень удобно, когда жертвовать предлагают не своё, — сказала Марья. — Если равновесие начинается с чужой украденной воли, это не равновесие. Это болото в праздничной ленте.

Клава за дверью обиженно пискнула:

— Болото тут ни при чём.

— Почти ни при чём, — машинально поправила Марья.

Агафья подняла руки над караваем и произнесла фразу на старом языке. Слова были тихими, но от них по тестяной корке прошла дрожь. Корни вспухли, ожили, потянулись наружу тонкими влажными жилками.

Люди вскрикнули и отступили.

Корни росли быстро. Они вылезали из каравая, как из земли, тянулись к Марьиной руке, к зелёно-красной нити на её запястье. Нить вспыхнула в ответ. Не охотно, не радостно — как больное место, к которому прикоснулись.

Велеслав поднял руку, и перед Марьей дрогнула лесная сила.

— Не заслоняй, — резко сказала она. — Объясняй.

Он остановился. Послушал даже сейчас.

— Если корни коснутся нити, каравай станет свидетелем обряда среди людей. Связь укрепится их верой. Не только лесом.

Марья поняла сразу.

Вот зачем была сорока. Вот зачем слухи. Вот зачем Параска, Ульяна, староста, мука, мёд, рушники и разговоры о свадьбе. Чем больше людей верили, что обряд настоящий, тем сильнее становился каравай.

— Все назад, — сказала она.

— Марьюшка… — начала Параска.

— Назад!

На этот раз подчинились даже те, кто обычно слушал только себя.

Марья выхватила из корзины полынь, соль и рябиновую ветку. Соль посыпалась на стол белой линией. Полынь легла поверх корней, рябина ударила по караваю, как тонкая красная плеть.

Корни зашипели и отступили.

На мгновение.

Потом полезли снова.

Тихон, белый от вины, бросился к печи.

— Уголь! Уголь нужен! Или зола! Или…

Он запутался в рушнике, споткнулся, чуть не уронил кочергу и с грохотом сел на пол.

— Я помогаю! — отчаянно сообщил он снизу.

— Вижу, — сказала Марья. — Очень громко.

Клава вдруг просунулась в дверь с ведёрком тины.

— У меня есть решение.

Марья даже не обернулась.

— Если это фата, я тебя закопаю.

— Тина. Болотная. Свежая. В болоте всё долго думает, прежде чем расти. Может, корни тоже задумаются.

В комнате повисла пауза.

Марья медленно повернулась к кикиморе.

— Клава, если это сработает, я назову тебя полезной. Один раз.

Клава засияла так, что чуть не расплескала ведро.

— При свидетелях?

— Не торгуйся.

Тина легла на край каравая тяжёлой зелёной массой. Корни дёрнулись. Зашипели. Попытались пробиться через болотную вязкость и действительно замедлились, словно их мысли увязли вместе с ростом.

Велеслав добавил лесную печать. Марья закрепила солью. Корни застыли.

Каравай не умер. Не рассыпался. Не стал обычным хлебом.

Он просто замер, тяжёлый и румяный, с живым знаком под коркой.

— Где Агафья? — спросила Марья.

Все обернулись.

У печи было пусто.

Староста выругался. Параска перекрестилась. Тихон, всё ещё сидевший на полу в рушнике, тихо застонал.

— Ушла, — сказал Велеслав.

— Не ушла, — мрачно поправила Марья. — Сделала следующий ход.

Каравай вдруг снова дрогнул. На его корке проступил новый знак: круг, пересечённый волнистой линией.

Велеслав наклонился ближе.

— Чёрная заводь.