Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 73 – Мира Аллен

Печь в старой мельничной пристройке тихо треснула, будто согласилась издалека. Марья решила не уточнять, почему даже печи за пределами Ягиной избушки имеют мнение о её возможностях.

Яга присела у берега и ткнула палкой в мокрый каравай. Корни на нём дёрнулись, но не исчезли.

— Третий узел проснулся. Значит, Корневище тоже почувствовало, что первые два не удержались. Теперь оно будет искать недосказанное. Старые боли. Страхи. Всё, что человек прячет так глубоко, что сам начинает делать вид, будто там пусто.

Марья сжала пальцы.

— Я не собираюсь показывать Велеславу свои страхи.

Яга подняла на неё глаза.

— Не покажешь ему — покажешь Корневищу. Оно смотрит без спроса. А этот хотя бы учится спрашивать.

Велеслав не возразил. Не сказал, что ей придётся. Не произнёс своё обычное «нужно». Просто стоял рядом и ждал, оставляя ей хотя бы видимость выбора там, где обряд давно поджимал стены со всех сторон.

Марья раздражённо отвернулась к заводи. И всё же это молчание действовало иначе, чем раньше. Оно не давило. Не подгоняло. Не пыталось загнать её в правильное решение. Ей было сложнее злиться, когда никто не тянул её за руку.

— Где этот ваш сон? — спросила она наконец.

Яга кивнула на старые корни у воды. Они росли у самого берега, переплетались так густо, что походили на сцепленные пальцы. Часть уходила под землю, часть — прямо в заводь, где вода не отражала небо, а казалась провалом в тёмную глубину.

— Там. Место помнит и людей, и нечисть, и старую границу. На закате войдёте. До того решите, делаете это добровольно или ждёте, пока вас втянут.

— Смотрю, у нас большой выбор. Между плохо и очень плохо.

— Растёшь. Уже различаешь оттенки.

Клава робко подняла руку.

— А свечи для нежности можно?

— Нет, — одновременно сказали Марья, Велеслав, Фрол, Демьян и Яга.

Меланья печально вздохнула.

— А песню для храбрости?

— Тем более нет, — сказала Марья. — После твоей песни я могу согласиться на Корневище просто ради тишины.

До заката оставалось немного. Марья шла к старым корням чуть впереди, хотя нить всё равно не давала уйти далеко. Она больше не натягивалась резко, но мягко напоминала о присутствии Велеслава рядом. Клава плелась следом, шепча Меланье, что корневой сон — это почти как предсвадебное гадание, только с психологическим ущербом. Марья обернулась и пообещала Клаве ущерб без гадания, если та не перестанет шептать так громко.

Велеслав шёл рядом и, к её раздражению, не задавал вопросов. Не спрашивал, чего она боится, что скрывает, почему так резко противится. Молчал — но теперь это молчание оставляло место, а не забирало воздух.

— Мне это не нравится, — сказала Марья, не выдержав первой.

— Я понял.

— Не потому, что я боюсь.

— Я этого не говорил.

— Но мог подумать.

— Мог. Не подумал.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Ты опять ведёшь себя прилично. Это сбивает.

— Я стараюсь предупреждать.

— Вот именно. Раньше ты был удобнее: стоял, молчал, раздражал. Всё понятно.

— Теперь непонятно?

Марья хотела ответить резко, но слова почему-то не нашлись сразу. Непонятно было многое. Не только он. Она сама тоже. Ещё вчера, окажись рядом с ней мужчина, к которому её привязали без спроса, она бы била словами до тех пор, пока тот не отступил или не начал командовать. С Велеславом это не работало так просто. Он всё чаще спрашивал. Всё чаще слушал. Всё чаще останавливался на границе, которую она обозначала. И от этого злиться становилось не легче, а труднее.