Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 75 – Мира Аллен

— Нет. Но если ждать готовности, я состарюсь рядом с этим караваем.

Они положили ладони на корни.

Дерево оказалось холодным. Сначала просто холодным, потом влажным, потом вдруг слишком живым. Корни шевельнулись под пальцами и мягко, но неотвратимо сомкнулись вокруг их запястий. Нить вспыхнула.

Мир провалился вниз.

Марья оказалась в своей избе.

Поначалу она даже не поняла, что это сон. Стены были те же, печь стояла там же, лавка у окна, стол, полка. Но всё было слишком чистым. Слишком правильным. Травы исчезли с потолка. Ножа на столе не было. Красных нитей, обережных узлов, мешочков с солью, сушёной полыни — ничего. Воздух пах не домом, а вымытым полом и чужим порядком.

На двери не было ручки.

Окна завешивали белые занавески. Такие аккуратные, ровные, без единого пятна. Марья никогда бы таких не повесила. На белом слишком хорошо видно, где жизнь прошла не по правилам.

— Вот уж нет, — сказала она и направилась к двери.

Дверь не открылась. Не потому, что была заперта. Открывать было нечем.

За стенами зазвучали голоса. Мягкие, заботливые, привычные.

— Так лучше, Марьюшка.

— Девке одной нельзя.

— Ты же женщина, уступи.

— Мы за тебя решили.

— Любовь — это когда молчишь ради мира.

— Хорошая жена не перечит.

Она резко повернулась. В углу, которого раньше не было, сидел Тихон и виновато крутил в руках красную нитку. У окна стояла Агафья, улыбалась своей ласковой улыбкой. За белыми занавесками мелькали силуэты баб, старосты, чужих лиц, которые знали, как ей жить, не хуже неё самой.

— Убирайтесь, — сказала Марья.

Голос прозвучал тише, чем должен был.

Она сжала кулаки.

— Я сказала: убирайтесь.

Голоса не исчезли. Наоборот, стали мягче.

— Не сердись.

— Мы же заботимся.

— Ты потом поймёшь.

— Счастье не всегда спрашивает.

На лавке у стола сидела женщина в красивом платье. С заплетённой косой. Руки сложены на коленях. Лицо спокойное, удобное, почти неживое. Это была Марья. Только без искры в глазах, без раздражения, без смешка, без готовности ударить словом туда, где больнее. Она улыбалась так, как положено. И не смотрела прямо.

Настоящая Марья почувствовала, как ярость поднимается в ней горячей волной. Она шагнула к этой тихой копии, но стены избы придвинулись ближе. Чем сильнее Марья злилась, тем ниже становился потолок. Чем громче хотела кричать, тем плотнее белые занавески закрывали окна.

— Это не я, — сказала она.

— Знаю, — отозвался Велеслав.

Он стоял рядом. Не у двери, не перед ней, не заслоняя. Просто рядом, как в избушке ночью. Его присутствие не ломало сон и не спасало её силой. Он помнил правило.

Марья сжала зубы.

— Я знаю, что не я.

Но страшно было не это. Страшно было другое: если долго запирать её словами, если день за днём решать за неё и называть это заботой, если подменять любовь удобством, а волю — благодарностью, то однажды такая Марья могла бы появиться. Не сразу. Не с боем. Тихо. Как занавески на окнах.

Она перестала кричать.

Дом вокруг не исчез. Голоса остались. Тихая Марья за столом подняла глаза.

Настоящая Марья подошла к двери без ручки и положила ладонь на дерево.

— Я не вещь, — сказала она спокойно. — Не долг. Не чья-то награда. Я сама решаю.

На двери появилась ручка.

Дерево дрогнуло, голоса за стенами рассыпались, белые занавески почернели по краям и исчезли. Марья взялась за ручку и открыла дверь.