Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 74 – Мира Аллен

— Мне не нравится, что меня будут читать, как берестяную записку, — сказала она наконец. — Даже если записка написана криво и с угрозами по краям.

— Корневой сон не показывает всё.

— Спасибо. Стало хуже.

— Он показывает то, что держит сильнее всего.

— Велеслав.

— Да?

— Ты утешаешь примерно как мокрый каравай. Смысл, может, есть, но вид вызывает желание отойти.

Он чуть склонил голову, принимая замечание без спора.

— Если не захочешь смотреть на мой страх, я не потребую.

Марья остановилась.

— А если ты увидишь мой страх?

— Забуду, если скажешь.

— Я скажу. Громко. Возможно, с угрозой.

— Я уже привык.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но внезапно поняла: возражать нечем. Он действительно привык. И, что хуже, уже не всегда воспринимал её угрозы как попытку ударить. Иногда — как способ держаться на ногах.

Пока они подходили к корням, далеко от заводи, за Заречьем, Агафья стояла у старого оврага. Деревенские давно обходили это место стороной: земля там была просевшей, трава росла редкая, а по ночам из глубины тянуло сыростью даже в сухое лето. Агафья держала в руках кусочек почерневшей рябины, крошку каравая и выцветшую детскую ленту. Лента была почти белой от времени, но на одном конце ещё держался слабый голубой узор.

Корни под её ногами шевелились.

— Первый кров принят, — шепнуло из земли. — Общее дело восстановлено. Теперь нужна правда.

Агафья закрыла глаза. Лицо её, такое мягкое у колодца и такое уверенное перед деревенскими, сейчас выглядело старым и измученным. Она не радовалась тому, что делала. Но и не отступала.

— Я всё сделаю, — сказала она в темноту оврага. — Только верните мне её.

Корни коснулись ленты. На миг из глубины донёсся детский смех: тонкий, светлый, невозможный. Агафья вздрогнула и прижала ленту к груди.

— Потерпи, Оленка, — прошептала она. — Мама уже близко.

У Чёрной заводи закат ложился на воду тусклой медью. Старые корни у берега темнели, словно впитывали последний свет. Яга велела Марье и Велеславу сесть напротив друг друга. Клава попыталась поставить между ними кувшинку «для мягкости происходящего», но Яга даже не повернула головы — кувшинка сама встала и уползла обратно к воде.

— Руки на корни, — сказала Яга. — Нить должна коснуться дерева. Не лгать. Не убегать. Не пытаться спасать другого силой. В корневом сне можно только быть рядом и увидеть.

— Прекрасно, — сказала Марья. — Самое нелюбимое: смотреть и не бить.

— Иногда это труднее всего.

— А если дерево начнёт задавать личные вопросы?

— Оно не задаёт. Оно показывает.

— Ещё хуже. Вопросу можно нахамить.

Клава всхлипнула.

— А если будет очень трогательно, можно я тихонько запишу?

— Если запишешь хоть слово, — сказала Марья, — я привяжу твою тетрадку к мельничному колесу и объявлю это новым договором с водой.

Фрол из заводи одобрительно булькнул.

Велеслав сел напротив. Между ними лежали корни: толстые, тёмные, влажные, как живые. Нить на запястьях вытянулась над ними тонкой линией. Теперь она была почти прозрачной, но стоило ей коснуться дерева, как внутри вспыхнул мягкий зелёный свет.

— Готова? — спросил Велеслав.

Не «пора». Не «надо». Не «идём». Именно спросил.

Марья посмотрела на его руку, на корни, на Ягу, на заводь, на почерневший каравай у берега. Потом выдохнула.