Книга Невеста для Лешего или как не выйти замуж за болото, страница 88 – Мира Аллен

Свобода вернулась к Марье не громом и не вспышкой, а тишиной.

Тонкая брачная нить, которая ещё недавно тянула её к Велеславу, к лесному кругу, к чужим решениям и чужим словам, рассыпалась светлой пылью. На запястье остался только бледный след, будто кожу слегка коснулась молодая трава. Марья подняла руку, сжала пальцы, разжала и несколько мгновений просто смотрела на собственную ладонь.

Никто не тянул.

Никто не звал.

Никто не решал за неё.

Это оказалось таким непривычным, что внутри на миг стало пусто. Не страшно, не радостно, а именно пусто: место, где последние дни жила зелёная связь, вдруг освободилось, и Марья не сразу поняла, чем его заполнить.

Велеслав тоже смотрел на свою руку. На его запястье след от нити почти исчез, но лицо оставалось напряжённым. Связь была снята. Поддельный обряд рухнул. Марья официально больше не была ничьей невестой, и по всем справедливым законам мира на этом следовало бы поставить точку, разогнать всех по домам, выдать Клаве запрет на любые украшения сроком лет на сто и заставить Тихона собственноручно развязать все красные нитки в избе.

Но под старым дубом что-то треснуло.

Низко, глубоко, так, будто земля под ногами вспомнила, что умеет открываться.

Корни дуба поднялись выше. Те, что ещё недавно образовывали брачный круг, теперь расползались в стороны, толстели, темнели и тянулись уже не к Марьиной руке, а к лесу, к дороге, к стороне Заречья. Чёрное дупло на стволе раскрывалось шире, становясь похожим на рот, в котором не было ни зубов, ни языка, только холодная сырость глубокой земли.

Ложная Оленка, ещё недавно маленькая и жалобная, дёрнулась, как тряпичная кукла на невидимых нитях. Детское лицо расплылось, черты потекли, голос стал многослойным, глухим, старым.

— Именем звали, — произнесло Корневище. — Дверь открывали. Теперь пустите корень.

Агафья вскрикнула и качнулась к нему, всё ещё не до конца веря, что за образом дочери скрывалось не дитя, а голодная древняя сила. Марья поймала её за плечо, удержала грубо, почти больно.

— Не туда, — сказала она.

— Оленка…

— Нет, — отрезала Марья. — Не она.

Агафья будто осела под этими словами. Её лицо, ещё недавно такое мягкое и упрямое, стало старым за один вдох. Она больше не спорила, но и полностью понять ещё не могла: надежда умирает не сразу, особенно если её много лет кормили обещаниями.

Велеслав шагнул к дубу.

Марья увидела это движение и сразу поняла: он снова собирался удержать всё один. Старый привычный Велеслав — хозяин границы, долг вместо сердца, молчание вместо просьбы. Он встал перед раскрытым дуплом, поднял руку, и лес вокруг ответил ему тяжёлым гулом. Мох у корней потемнел, деревья по краю поляны наклонились, словно готовились принять удар.

— Даже не думай, — сказала Марья.

Он не обернулся.

— Ты свободна.

— С чего ты решил, что это разрешение тебе красиво умереть в одиночку?

Велеслав всё же повернул голову. В его глазах на миг мелькнуло что-то похожее на усталость.

— Связь снята. Обряд больше не держит тебя. Ты можешь уйти.

Марья посмотрела на своё запястье, потом на корни, которые уже тянулись к лесной дороге, и коротко усмехнулась.

— Вот именно. Теперь, если я остаюсь, это не потому, что меня привязали. А потому что сама так решила.